Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 40)
В Англии существовали в те времена, как существуют и ныне, поместья дворянские и поместья недворянские. Земли лордов Кленчарли были все дворянские. Эти земли, замки, поселки, округа, лены, поместья, аллоды и вотчины пэрства Кленчарли-Генкервилл принадлежали временно леди Джозиане, и король объявил, что, как только лорд Дэвид Дерри-Мойр женится на Джозиане, он станет бароном Кленчарли.
Кроме наследства Кленчарли, у леди Джозианы было собственное состояние. Она владела крупными имениями, часть которых была некогда подарена герцогу Йоркскому
Лорд Дэвид, преуспевавший при Карле и Иакове, преуспевал и при Вильгельме Оранском. Он не заходил в своей приверженности Иакову так далеко, чтобы последовать за ним в изгнание. Не переставая любить законного короля, он был настолько благоразумен, что служил узурпатору. Впрочем, лорд Дэвид был хоть и не очень дисциплинированным, но превосходным офицером; он переменил сухопутную службу на морскую и отличился в «белой эскадре». Лорд Дэвид стал, как называли тогда, капитаном легкого фрегата. В конце концов из него вышел вполне светский человек, прикрывающий изяществом манер свои пороки, немного поэт, как и все в ту пору, верный слуга короля и отечества, непременный участник всех празднеств – торжеств, «малых королевских выходов», церемоний, – но не избегавший и сражений, в меру угодливый царедворец и надменный вельможа, близорукий или зоркий, смотря по обстоятельствам; честный по природе, подобострастный с одними и высокомерный с другими, искренний и чистосердечный по первому побуждению, но способный мгновенно надеть на себя любую личину, прекрасно учитывавший дурное и хорошее расположение духа короля, беспечно стоявший перед направленным на него острием шпаги, по одному знаку его величества готовый геройски нелепо рисковать своей жизнью, способный на любые выходки, но всегда вежливый, раб этикета и учтивости, гордившийся возможностью в торжественных случаях преклонить колено перед монархом, веселый, храбрый, придворный по обличью и рыцарь в душе, все еще молодой, несмотря на свои сорок пять лет.
Лорд Дэвид распевал французские песенки, изысканная веселость которых нравилась когда-то Карлу II.
Он любил красноречие, ценил высокий слог и восхищался прославленными, но нестерпимо скучными разглагольствованиями епископа Боссюэ в «Надгробных речах».
От матери ему досталось скромное наследство, приносившее около десяти тысяч фунтов стерлингов, или двести пятьдесят тысяч франков годового дохода, – этого едва хватало на жизнь. Он кое-как изворачивался, делая долги. В роскоши, экстравагантности и новшествах он не имел соперников. Как только ему начинали подражать, он придумывал что-нибудь новое. Для верховой езды он надевал широкие со шпорами сапоги из юфти двойного дубления. Ни у кого не было таких шляп, таких редкостных кружев и таких брыжей, как у него.
III
Герцогиня Джозиана
Хотя в 1705 году леди Джозиане исполнилось двадцать три года, а лорду Дэвиду сорок четыре, они все еще не были женаты – по весьма важным причинам. Быть может, они ненавидели друг друга? Вовсе нет. Но то, что от вас все равно не уйдет, не внушает вам ни малейшего желания торопиться. Джозиана хотела сохранить свою свободу, лорд Дэвид – свою молодость. Ему казалось, что он тем дольше сможет продлить ее, чем позже свяжет себя брачными узами. В ту богатую любовными похождениями эпоху мужчины не спешили с женитьбой; седины не мешали волокитству: их скрывали парики, позднее на помощь пришла пудра. В пятьдесят лет лорд Чарльз Джерард, барон Джерард из бромлейских Джерардов, пользовался в Лондоне огромным успехом у женщин. Молодая прелестная герцогиня Бекингем, графиня Ковентри, была без ума от шестидесятисемилетнего красавца Томаса Белласайза, виконта Фалькомберга. Цитировали знаменитые стихи семидесятилетнего Корнеля, посвященные двадцатилетней даме: «Пускай мое лицо, маркиза…» Женщины на склоне лет тоже побеждали сердца: вспомним хотя бы Нинон и Марион[82]. Было кому подражать.
Отношения Джозианы и Дэвида представляли собой изящное кокетство, игру в любовь. Они не любили, они только нравились друг другу. Им было вполне достаточно таких отношений. К чему спешить? Тогдашние романы внушали влюбленным, что такого рода искус – это хороший тон. К тому же Джозиана, гордившаяся своим высоким, хотя и незаконным происхождением, считала себя принцессой и держалась довольно надменно. Лорд Дэвид ей нравился. Лорд Дэвид был красив, а главное, она находила его изящным. Быть изящным – это все. Великолепный и изящный Калибан затмевает бедного Ариеля[83]. Лорд Дэвид был красив – тем лучше; красивому мужчине угрожает опасность стать приторным; лорд Дэвид не был приторным. Он любил бокс, азартные игры и был в долгу как в шелку. Джозиану занимали его лошади, собаки, его проигрыши и любовницы. Лорд Дэвид, в свою очередь, поддавался очарованию герцогини Джозианы, девушки безупречного поведения, но свободной от предрассудков, высокомерной, неприступной и дерзкой. Он посвящал ей сонеты, которые Джозиана иногда удостаивала прочесть; он уверял в этих сонетах, что обладание Джозианой вознесет его на небеса, что не мешало ему, однако, из года в год откладывать это вознесение. Он стоял у врат сердца Джозианы, и это нравилось им обоим. Утонченность их отношений восхищала двор. Леди Джозиана говорила:
– Как досадно, что я должна выйти замуж за лорда Дэвида: лучше быть только влюбленной в него.
Джозиана – олицетворение плоти. Трудно найти женщину великолепнее. Высокая, даже чересчур высокая. Волосы цвета красной меди. Полная, свежая, румяная и притом остроумная и смелая до дерзости. Большие, слишком красноречивые глаза. Никаких любовников. Целомудрия ни на грош. Она замкнулась в своей гордыне. Мужчина? Полноте! Она могла бы снизойти только до божества или до чудовища. Если добродетель состоит в неприступности, то Джозиана была идеалом добродетели, но отнюдь не воплощением невинности. Надменность удерживала ее от сердечных утех, но она не рассердилась бы, если бы ей приписали любовные похождения, лишь бы они были оригинальны и достойны такой особы, как она. Она мало заботилась о своей репутации, но очень дорожила славой. Казаться легкомысленной и быть недосягаемой – верх искусства. Джозиана сознавала свое величие и свою власть. Ее красота скорей подавляла, чем очаровывала. Она попирала сердца. Это была вполне земная женщина. Если бы ей показали, что в груди у нее есть душа, она удивилась бы этому не меньше, чем увидев у себя за спиной крылья. Она рассуждала о Локке. Была хорошо воспитана. Ходили слухи, будто она знает арабский язык.
Быть женской плотью и быть женщиной – вещи разные. Слабая струна женщины – жалость, так легко переходящая в любовь, была неведома Джозиане. Не потому, чтобы она была бесчувственна: неверно сравнивать тело с мрамором, как это делали древние. Красивое тело не может походить на мрамор; оно должно трепетать, содрогаться, краснеть, истекать кровью, быть упругим, но не твердым, белым, но не холодным, должно испытывать наслаждение и боль; оно должно жить, мрамор же – мертв. Истинно прекрасное тело имеет известное право быть обнаженным; красота заменяет ему одежды. Кто увидел бы Джозиану нагой, увидел бы ее тело лишь сквозь излучаемое им сияние. Она, не смутясь, предстала бы нагой и перед сатиром, и перед евнухом. У нее была самоуверенность богини. Она с удовольствием создала бы из своей наготы пытку для нового Тантала. Король сделал ее герцогиней, а Юпитер – нереидой. Какое-то двойственное обаяние исходило от этого создания. Всякий, кто любовался ею, чувствовал, как становится язычником и ее рабом. Она была дитя прелюбодеяния и казалась нимфой, вышедшей из пены морской. По велению судьбы, волна не просто вынесла ее на берег, а забросила в царственную среду. В ней было что-то не поддающееся определению, изменчивое, властное, порывистое. Она была образованна и умна. Страсть еще не коснулась ее, но мысленно она испытала все. Возможность осуществить свои порочные мечты отталкивала ее и вместе с тем привлекала. Если бы она заколола себя кинжалом, она сделала бы это, как Лукреция[84], уже после падения. У этой девственницы было развращенное воображение. В Диане таилась Астарта[85]. Пользуясь своим высоким происхождением, она держалась вызывающе и неприступно. Однако ей показалось бы забавным самой подготовить свое падение. Слава вознесла ее на лучезарную высоту, но ее соблазняла мысль спуститься оттуда, и, движимая любопытством, она, быть может, даже бросилась бы вниз. Она была немного тяжеловесна для облаков, падение представлялось ей заманчивым. Свойственная великим мира сего дерзость дает им право производить любые опыты – ведь то, что губит мещанку, для герцогини только забава. Знатный род, насмешливый ум, сияющая красота делали Джозиану почти королевой. Одно время она восторгалась Луи де Буфлером, ломавшим одною рукою подкову. Она жалела, что Геркулес уже умер, и жила в ожидании возвышенной и вместе с тем сладострастной любви.
Нравственный облик Джозианы напоминал стих из послания к Пизонам «