Виктор Гурченко – Армейские рассказы (страница 15)
Глава 7
Марш-бросок
Двигатель назойливо гудит, передавая вибрацию через систему рычагов мне в ногу. Лобовое стекло время от времени дребезжит. При переключении передач «буханка» нервно дёргается, капризно отзываясь на моё неумелое вождение. Мы идём в голове колонны на марше. Позади неделя дополнительной подготовки, где мы старались показать свои навыки вождения.
– Радчиков, давай быстрее уже, – командует из глубины салона капитан Козлов. Он обращается не ко мне, я для него пока никто, просто функция за рулём.
– Давай быстрее, до ста дожимай, – повторяет мне, будто глухому, Радчиков, по прозвищу Радчело, штатный водитель буханки. Жму на педаль. Машина нехотя слушается и набирает скорость. В салоне слышится характерный хруст разрываемой плёнки и повисает острый запах чеснока. Капитан Козлов, решив перекусить, достал из походных запасов палку сервелата и беспощадно рвёт её зубами. Разгоняемся до ста километров. Трасса почти пустая, ехать несложно. Некоторое время всё спокойно. Кроме гудения двигателя, который будто плачет о трудной судьбине без пятой ступени передач, да тяжёлого сопения объевшегося колбасой Козлова, в салоне не слышно ни звука.
– С моста направо пойдёшь, – вновь раздаётся из салона фальцет капитана, – через Речицу поедем.
– Правый поворотник, скидай скорость, – подсказывает Радчело.
Съезжаю с эстакады, начинаю перестраиваться влево.
– Стой, стой, бл*дь! – кричит Радчело и рвёт руль у меня из рук, – тормози! Фу-у-у, чуть не у*бались!
По левой полосе, виляя и притормаживая, вспыхивая тормозными фонарями, удаляется внедорожник, шокированный подрезавшей его милицейской буханкой.
– Радчиков, включай люстру! – сдавленно кричит капитан Козлов.
Радчело, слегка согнувшись, включает где-то под панелью тумблер, и буханка, будто от перенесённого стресса, выплëскивает наружу истошный вопль, сопровождая его сполохами красного и синего цвета. «У меня за рулём ужа-а-а-а-сный водитель» – вопит сирена. Будь она лошадью, давно меня бы сбросила, и валяться мне в позорной грязи неумелого наездника. Но мотор может только натужно реветь, и теперь мы с ним короли дороги. Теперь с нами тягаться не моги! Но мне совсем невесело. Я понимаю, что водитель я никакой.
– Паркуйся в кармане, – командует Козлов, – давай другого водителя.
Вместо меня садится Жуковец. Санёк автомобилист от бога. По слуху он может определить все неисправности в машине, и быстро их починить. Всю службу он проездит на самых убитых машинах, постоянно пересаживаясь на следующую, и следующую, восстанавливая каждую из них.
На выезде из Речицы нас тормозит ГАИ. Наши офицеры толпой вываливают из всей колонны. Пулемётной стрельбой хлопают двери у камазов, уазиков, тупомордых шишиг и сине-белых волг. Офицеры долго стоят у патрульной машины. Все по очереди жмут руки гаишникам, о чем-то беседуют, периодически пёстрая компания громыхает раскатами смеха.
– Козёл не наедается, – ворчит Радчело, – пока доедем всю офицерскую пайку сожрëт.
В салоне нашей буханки лежит полупрозрачный пакет с колбасой. Одна из палок беспощадно истерзана капитаном Козловым. Где-то на середине она превратилась в какой-то фантастический цветок из пищевой плёнки и колбасного фарша. Рядом стоит большая чёрная сумка. Застегнуть её смогли только до середины, и она, словно гигантский чёрный дикобраз, щетинится горлышками стеклянных бутылок с красными закручивающимися пробками. У задних дверей стоит большой эмалированный бак с ручками, накрытый сверху крышкой. Зелёной краской от руки на нём написано «столовая мясо 5525». От бака исходит едва уловимый аромат пряностей и маринованного мяса.
Боковая дверь распахивается, и в салон вваливается капитан Козлов.
– Знакомых встретили, – пыхтит он с заметной одышкой, – поехали, Радчиков, поехали.
– Поехали, – повторяет Радчело Жуковцу, который уже завёл двигатель.
Некоторое время мы едем по трассе, потом съезжаем и, проехав несколько километров по старой разбитой временем дороге, по широкой раскатанной колее заезжаем в лес. Поляна настолько огромная, что вмещает почти всю нашу колонну, только небольшой хвост из КамАЗа и двух уазиков остаются на колее. Трава в центре поляны уже жёлтая и пожухлая, и только по краям, ближе к деревьям, она зелёная и какая-то нечëсаная. Поляну окаймляют огромные, словно из купальской сказки, папоротники вперемешку с высокими растениями в розовых соцветиях. Частокол сосен, будто рой баллистических ракет, рвётся к небу, а у подножия этих исполинов скромно и жидко, навек смирившись со своими птичьими правами, прорастают лиственные карлики.
– Лорченко, – старший лейтенант Шкульков кричит с другой стороны поляны, – организуй дрова нам на костёр.
Старший сержант бросает быстрый взгляд на Радчикова.
– Гурченко, Жук, метнулись быстро за дровами офицерам, – Радчело на правах черпака отправляет нас на поиски дров.
В сентябрьском лесу свежо и тихо, только назойливый писк комаров пронзает лесную идиллию. Под берцами весёлой перестрелкой хрустят сухие ветки. Мы с Жуковцом несëм за два конца плащ-палатку, бросая в неё всё, подходящее под определение “дрова”.
– Ты заканчивал что-то? – спрашиваю я, – где так в машинах шарить научили?
– Да нет, – Жуковец, будто бы виновато, улыбается, – я школу только закончил, на права отучился, и в армию. А в машинах… Так у меня отец ремонтирует, со всего района к нему гоняют. Я с детства в гараже.
– Хорошо тебе, я вот совсем слабо вожу.
– Ничего, научишься, Подаченко, вон, и тот ездит, – со смехом подбадривает меня Жук, и я тоже смеюсь в ответ.
– Ты в гараж задом заехал на буханке?
– Так никто не заехал, – Жуковец снова смеётся, – они четыре палки в поле воткнули, иди разберись, где у них ворота, где боковая стена. Только Подаченко и Коль сумели запарковаться.
Улыбаюсь. Приятно осознавать, что ты не один такой бивень в вождении.
Выходим из леса. Плащ-палатка, которую мы тянем уже волоком, оставляет за собой полосу из смятых папоротников и мелкой лесной растительности.
– Здесь третью часть оставьте, – командует Лорченко, – остальное – вон за те елки, офицерам.
Вскоре наш костёр уже пылает и сухо постреливает, выбрасывая редкие искры. Из КамАЗа принесли мешок с консервами. Перловая каша с говядиной, конечно, не шашлык, но нам грех жаловаться. Семуткин ловко вскрывает банки массивным армейским ножом и передаёт дальше. Коль заворачивает крышки банок полукругом и отдаёт Подаченко, который вешает их на длинные палки и уже раздаёт каждому сидящему. Получившие свою порцию рассаживаются вокруг костра и, точно американские скауты, жарящие зефирки в походе, поджаривают кашу на костре.
– Год назад Козёл так накидался, что потом на остановке возле части спал обоссаный, – говорит Артёмов, – его потом наши патрули заметили, машину вызвали и домой завезли.
– Так эта свинья, – вмешивается Радчело, – по дороге всю колбасу сожрала. В машине навонял, падла, и так жрать охота…
– Вы бы потише, – негромко говорит Лорченко, – а то Козёл, Козёл… Вон, полковник Толок в прошлом году в листья возле курилки закопался и два часа лежал разговоры солдат слушал.
После этих слов все дружно смеются. Прерывает наш смех тонкий громкий голос:
– Отставить веселье! – капитан Козлов выбирается из-за ёлок и, с трудом переваливаясь, идёт к нам. Его монгольское лицо, широкое, как бескрайние степи Тенгри, таящее в своих глубинах маленькие раскосые глазки, раскраснелось и будто бы слегка отстряло от черепа. Оно подпрыгивает и растягивается при каждом шаге, точно живя своей независимой жизнью.
– Артёмов! – резко кричит он.
– Я! – Артёмов в соответствии со сроком службы неспешно встаёт.
– Три наряда вне очереди, – говорит Козлов и пристально смотрит на солдата со странной улыбкой.
– Есть, три наряда вне очереди, – недовольно бормочет тот.
С лица офицера сползает улыбка.
– Ты должен был спросить “за что?” – почти обиженно поправляет он.
– За что, товарищ капитан? – словно делая одолжение говорит Артёмов.
– А вот за это! – Козлов тонко кричит и начинает истерично смеяться, – вы поняли, поняли? – сквозь смех спрашивает он, – он не по уставу ответил! Он должен был сказать «Есть три наряда вне очереди»!
– Так он так и ответил, товарищ капитан, – с очевидным презрением говорит старший сержант Лорченко.
– Ничего не понимаете, скучные вы, – примиряюще говорит капитан, с кряхтением усаживаясь у костра. – что это, каша? Кто же так готовит? Дайте банку, покажу, как надо.
Лорченко достаёт из мешка новую банку каши и навесом, но довольно сильно, бросает гостю. Тот эффектно ловит её одной рукой. Эффект выходит смазанный. Банка, скользнув по пальцам, попадает Козлову в грудь и отлетает на добрый метр. Переваливаясь через толстый живот и натужно кряхтя капитан дотягивается до банки, наклоняется к костру и бросает её в огонь. Этикетка с изображением коровы начинает пузыриться и бледнеть. «Как фотография Сары Коннор в Терминаторе», – мелькает у меня неуместная мысль. Банка обнажает своё металлическое естество, но, блеснув на несколько секунд медным отливом, темнеет и покрывается сажей. Через несколько минут с коротким щелчком она расходится по шву, и из образовавшейся щели застенчиво выглядывает бледная перловка.