Виктор Гурченко – Армейские рассказы (страница 14)
– Виноват, исправлюсь! – вытягивается в струнку Подаченко и туалет наполняется дружным смехом.
– Да ладно, Пан, бывает, – хлопает его ладошкой по плечу Семуткин.
– Э, военные! – раздаётся из прохода, – смеяться до х*я дают?
Оборачиваемся на голос и видим невысокого стриженного черпака, того самого Борика, который перечил сержанту на построении. Рот его слегка приоткрыт, а голова наклонена в сторону. Он стоит, опираясь на дверной косяк и вращает на пальце ключи от машины.
– Скромней надо быть, – говорит он, – много шума для вашей должности, понятно, да?
– Понятно, – отвечает за всех Семуткин.
Черпак окидывает нас ленивым взглядом из-под будто враз отяжелевших век, потом резким движением захлопывает ладонь, поймав в неё связку ключей и, шмыгнув носом, щёлкает шеей и отрывается от косяка.
– Тащитесь пока, – снисходительно улыбается он и уплывает из дверного проёма.
– А я этого черта знаю, – с улыбкой говорит Мажейко, – в одну автошколу ходили.
– Ну и как он, нормальный? – спрашивает Жуковец.
– Да чмо задроченное! – смеётся Мажейко, – он же плешивый, поэтому и стрижется налысо. Его лошили все, кому не лень в автошколе.
– А тут он нас лошить будет, – печально улыбается Жуковец, а потом вдруг задорно и заразительно смеётся.
Время от ужина до отбоя самое тягучее и нудное. Мы стараемся не попадаться на глаза черпакам и, тем более, дедам. Долгожданная команда неожиданно звучит за пятнадцать минут до положенного времени.
– Рота, отбой, – как-то вяло, будто напоминая не в первый раз, говорит дневальный, который, почему-то, сидит на стуле на посту.
Мы запрыгиваем в койки, а в остальном расположении продолжается движение и суета. В наше отделение заплывает орлиный профиль сержанта Демченко.
– Можете так не дёргаться, у нас в роте это не обязательно, команда «отбой» значит, что пора спать собираться. Будете правильно служить – с секундомером за вами никто ходить не будет. Ну всё, спите, пока возможность есть, – он выключает в нашем отделении свет, и мы устраиваемся для сна.
Спустя минут десять до этого спокойный и размеренный Демченко включает в нашем отделении свет и орёт:
– Младший призыв, подъём! Всем построиться! Вещи к осмотру!
Мы вскакиваем с коек, строимся вдоль коридора. Демченко быстро идёт через строй и смотрит на нас, вращая головой вправо и влево.
– Подаченко, ты нормальный?– он останавливается и снизу вверх смотрит на солдата, который торопливо что-то дожевывает и судорожно проглатывает. – а я, сука, думаю, откуда чавканье?
– Виноват, исправлюсь! – молодцевато чеканит Подаченко.
– Да нет.. – тянет Демченко, – это так не работает. Жуковец!
– Я! – Жуковец вытягивается в струнку.
– Идешь в столовую, скажешь от меня, приносишь буханку хлеба. Смотри только патрулю не попадись.
– Есть! – отвечает Жуковец и быстро начинает одеваться.
Его нет около двадцати минут. Всё это время мы стоим на вытяжку возле коек. Наконец, Жуковец возвращается с буханкой хлеба, спрятанной под мастеркой. Сержант берёт у него хлеб и идёт в спортивное отделение казармы.
– Подаченко! – говорит не громко, но таким тоном, что тот вздрагивает, – особое приглашение нужно? За мной! – Подаченко послушно семенит следом.
– Упор лёжа принять! – Демченко аккуратно и бережно кладёт хлеб на пол перед лицом провинившегося, – отжимаешься по счету, на каждое отжимание откусываешь кусок хлеба. Пока всё не съешь, спать не пойдёшь.
Спустя пять минут последний кусок хлеба исчезает под солдатом.
– Встать! – командует сержант.
Подаченко, раскрасневшийся и довольный, встаёт с пола.
– А ящэ ëсць? – спрашивает он, дожевывая хлеб.
Демченко молча смотрит на него. Затем отводит взгляд в сторону и вздыхает.
– Иди спать, – устало говорит сержант, – всем отбой! – командует он остальным. Мы снова ложимся.
Уже начинаю засыпать, когда к нам снова заходит Демченко.
– Пацаны, кто рисовать умеет? – повисает пауза, – давайте резче, дедушки спрашивают.
У меня в памяти всплывает кричалка с КМБ: “никто, кроме нас…” и я, нехотя, зная наперёд, что ничем хорошим это не закончится, произношу:
– Я умею, – и сразу откидываю в сторону плед и ищу ногами тапочки.
– Пошли, – сержант торопливо взмахивает рукой, – ждут уже.
Захожу в общее отделение. Часть солдат уже спит, мерное сопение висит в полумраке комнаты. На одной из коек сидит несколько человек.
– Давай сюда! – громким шёпотом кричит мне один из них.
Я подхожу и вижу, что три деда склонились над койкой, на которой лежит солдат на животе без майки. Это Юра Рыкачëв.
Сложно представить человека, который приписал Юрика к лучшим из лучших, которыми мы здесь по мнению командования являемся. Его фигура имеет форму груши, слегка одутловатое лицо украшают маленькие глазки, будто оседлавшие большой мясистый нос. Улыбка у него добрая и открытая, обнажающая большую щель между крупными передними зубами. Будь у него пышные горьковские усы, соломенная шляпа и колосок в уголке рта, его можно было бы печатать на обложке книги «белорусские сказки». После КМБ он оказался в отдельной патрульной роте города Мозыря. Но его карьера патрульного прервалась после первого же выхода в город. После его обращения по всей форме к шумной компании молодёжи смех был такой, что от него решили избавиться и перевели обратно в Гомель свинарëм. Сейчас от свиней тоже, по какой-то причине, избавились, и Юру перевели в аккумуляторщики, а на деле – на должность вечного дневального. Несмотря на свою простоту, есть в нём какая-то сермяжная мудрость. Службу он оттоптал без косяков, балбесом не стал, и даже, когда по сроку службы ему можно будет сказать сокровенное «мне похуй», он будет употреблять своё извечное «мне плевать» – фразу, за которую ни на одном периоде службы с тебя не спросят.
– Да блин, пацаны, зачэм? – Юра делает вид, что сопротивляется, но получается у него только жалобно ныть.
– Спокойно, Юрец, – говорит один из дедов, – как ты без наколок на дембель пойдёшь?
Мне в руки дают фломастер и наперебой начинают давать инструкции: «три икса на шее рисуй… Купола, купола нарисуй… Давай дракона на лопатке… Волка вот здесь давай.. ДМБ 2008 пиши…» Едва успеваю рисовать заказанные рисунки, как вдруг, сдавленным шёпотом до нас доносится предупреждение:
– Фишка, фишка, – тянет кто-то из темноты.
– Бегом к себе, – говорит мне дед, и я, пригнувшись, убегаю в своё отделение, а деды разбегаются по своим койкам.
– Ну и кто здесь маме хочет позвонить? – в проёме появляется старший лейтенант Верёвка, офицер связи. Сухой и поджарый с хищной улыбкой и вздернутым носом, похож чём-то на актёра Кевина Бейкона. – Поздняко-о-в, – улыбаясь тянет он.
– Товарищ старший лейтенант, я тут ни при чём, – Поздняков подрывается с койки и отступает вглубь комнаты. Верёвка приближается к нему. Тут Поздняков срывается на бег, и, перепрыгивая через спящих товарищей, пытается убежать от лейтенанта. Тот в последний момент загребает руками воздух.
– Ефрейтор Поздняков, смирно! – прибегает Верёвка к последнему, самому верному способу. Солдат вытягивается в струнку, – через две минуты жду в командирской!
– Есть, – разочарованно выдыхает ефрейтор и через минуту уже одетый стоит в дверях офицерской, – разрешите войти? – соблюдая форму спрашивает он.
– Заходи, – довольно тянет Верёвка.
На столе стоит большая установка связи. Лейтенант разматывает кабель и, сведя глаза к переносице, дует на оголённый конец.
– Клади руку на стол.
– Товарищ старший лейтенант, может не надо? – не понятно, Поздняков то ли смеётся, то ли скулит.
– Надо, Федя, ну вот надо, – разводит руками офицер.
Верёвка с треском вращает рукоятку Динамо машины и, улыбаясь одной половиной рта, смотрит на солдата. Скорость вращения начинает увеличиваться. В какой-то момент лейтенант резко касается концом кабеля руки ефрейтора. Раздаётся свистящий щелчок. Роту пронзает резкий вопль, переходящий в смех.
– Да я тут ни при чём, отпустите, – кричит Поздняков, потом одергивает руку и убегает прятаться.
– Артёмо-о-о-в, не вставая с места зовёт Верёвка.
Приходит дедушка Артёмов, всё повторяется. Треск рукоятки, щелчок, крик и смех.
– Рыкачоў! – юрину фамилию лейтенант произносит в соответствии с владельцем, используя белорусскую фонетику.
– Таварыщ старшы лейтенант, я тут ни пры чом, – как мантру повторяет Юра, несмотря на то, что его товарищей это не спасло.
– Юра! – Верёвка смеётся, – у тебя вся спина какой-то ху*йнëй расписана, как ты тут ни при чём?
Треск, щелчок, крик. Потирающий руку Юра идёт к себе в постель. Наконец-то наступает отбой, на этот раз по-настоящему…