Виктор Гурченко – Армейские рассказы (страница 12)

    К этому времени появляются остальные офицеры и начинают руководить построением. Замечаю в рядах второй роты знакомое лицо. Острый, будто всегда слегка нахмуренный взгляд, тонкий нос правильной формы… Да это же мой одноклассник! Он, не он? Сколько лет не виделись, семь, восемь? Случайно встречаемся взглядами, он хмурится и отводит глаза – тоже не разобрался. Тем временем над головами прокатывается зычное «рота! Бегом марш!», и мы грузно, на забитых маршем ногах, словно тяжелые вагоны километрового товарняка, перестукивающего сцепками и скрипящего катками, строгиваемся с места, устало бряцают стволами автоматы, гулко барабанят по траве чёрные подошвы. Снова десять километров, на этот раз обратно.

    Бежать назад почему-то легче и проще, нет свинцовой тяжести в ногах, воздух свободно гуляет по лёгким, проветривает тело и мысли. Обгоняю несколько рядов и равняюсь с одноклассником.

– Коля, привет! – сквозь частое дыхание, словив его на выдохе, произношу я.

– О! Витëк! – улыбается он и протягивает руку, – а я смотрю – ты, не ты?

– Такая же фигня! – пожимаю ему руку и тоже улыбаюсь, – тут все на одно лицо сейчас. А ты какими судьбами? Меня в последний момент сюда забрали.

– Да не, – пожимает он плечами, – меня с самого начала призыва сюда определили. Ты куда после присяги?

– В «шару» буду проситься, а ты?

– Я в Светлогорск в отдельную роту.

– А чего так?

– К дому ближе, – отвечает он и поправляет ремень автомата, – да и вообще, лучше там… Со слов сержантов, по крайней мере.

– Их послушать, – усмехаюсь я, – так каждый свою роту хвалит.

– Это да, – соглашается он, и мы несколько минут молча бежим, – а ты то сам, – прерывает он молчание, – как, что, где работаешь? Наших кого-нибудь видишь?

    Делимся событиями прошедших лет, вспоминаем одноклассников и далëкое детство. Классе в четвёртом-пятом мы довольно близко дружили. Его мать тогда работала в совершенно невероятном и волшебном месте – на лимонадном заводе. Да, у нас в деревне был такой завод. Назывался он, конечно, не лимонадным а вареньеварочным, и делали там варенье, плодово-ягодное вино, тогда ещё из настоящих яблок, и, конечно, лимонад. С весёлым стеклянным перестуком ежедневно по ленточному конвейеру проезжали сотни бутылок со сладкой и заветной газировкой внутри, смотрели в разные стороны разноцветными лепестками этикеток-улыбок с такими знакомыми с детства названиями: «тархун», «Буратино», «крем-сода», «дюшес». Уже в середине девяностых им на смену пришли заморские «экзотик», «маракуйя» и различные «колы» с большими красочными этикетками и приторно-сладким вкусом. Как ни странно, на завод пускали детей сотрудников, и мы пользовались этим по полной, выпивая за раз по две, а то и по три бутылки сладкой шипучей газировки…

    Колонна миновала КПП и перешла на шаг. Снова собираемся в отделения и взводы, разделяемся на две роты. Сержанты Пикас и Граховский срывают противогазы и тяжело с хриплым присвистом дышат, уперев руки в колени. Лица их распухшие и красные, покрытые какими-то тёмными, точно трупными, пятнами. Отупевшие и ничего не выражающие глаза бессмысленно смотрят прямо перед собой в тщетных попытках собрать воедино рассыпавшуюся реальность.

– Ну как, не тяжело было? – спрашивает их Шкульков.

– Никак нет, товарищ старший лейтенант, – вразнобой отвечают сержанты, хватая ртом воздух словно загнанные лошади.

– Следующий раз подумаете, прежде чем дедовщину разводить, – бросает им офицер и, усмехнувшись, уходит в хвост колонны.

    До ужина нас больше не трогают, и мы сидим на стульях в казарме и тихонько переговариваемся между собой. Только сейчас становится понятно, какое это счастье – сидеть в помещении. Это намного лучше, чем стоять на улице под палящим солнцем и слушать один из бесконечных инструктажей, которыми нас нагружают каждый день с утра до вечера. И тем более лучше, чем шагать по раскалённому плацу в изнурительной строевой подготовке, тянуть носок и чеканить асфальт подошвой до пекучего зуда в отбитых ступнях. Когда сержант с упоением, протяжно, с оттягом произносит «рот-т-т-а!» или «счëт!», и мы, вскинув головы влево и вверх, рвëм глотки в дружном «и р-р-рас!» и отбиваем строевым шагом плац, трамбуем его до алмазной твёрдости, выбиваем, точно ковëр на дворовом турнике. И слаженное и рубленое «хруп, хруп, хруп» разносится по плацу, мечется между казармами, накладывается само на себя, превращается в непрерывную какофонию оркестра, состоящего только из асфальта и горячих подошв.

    Долгожданное «рота! Отбой!» отсекает прошедший день, отбрасывает его от срока службы, ведь сон – единственный способ приблизить дембель, до которого нам ещё как медному тазику до ржавчины. Укладываемся в постели и натягиваем на себя прохладные простыни. Хочется использовать каждую минуту законного отбоя для сна, из которого так не хочется выбираться утром.

– Э-э-э, рапаны, – сразу после выключения света доносится из сержантской комнаты азартный шёпот Шабалтаса, – кто на гитаре играть умеет?

– Я умею, – зачем-то признаюсь я и, как результат, вскоре сижу в сержантской с гитарой в руках.

– Что умеешь? – спрашивает Козятников.

– Да разное умею, – пожимаю я плечами и беру несколько аккордов, проверяя настройку инструмента.

– Воспоминания о былой любви можешь?

    Я, не отвечая, начинаю вступление перебором.

– О! Зае*ись, – вспыхивает сержант, – теперь медленно. Давай ещё раз, – он берёт в руки вторую гитару и, стреляя глазами от моих пальцев к своим, пытается повторить за мной. Я с отчаянием понимаю, что я здесь надолго, поспать удастся не скоро, и кто за язык тянул?

    Тут в сержантскую забегает Довгалëв. Вокруг его головы, обтянутой противогазом, намотано вафельное полотенце, на согнутые в локтях руки насажены тапки. Прыгая на одном месте он металлическим голосом произносит:

– Я робот из будущего, присланный в прошлое, чтобы зае*ать младшего сержанта Шабалтаса, – Довгалëв прыгает вокруг сержанта, пока тот сгибается пополам в приступе смеха.

– Всë, Довгалëв, – отсмеявшись Шабалтас махает рукой на солдата, – вали спать, я сейчас обоссусь от смеха.

    Довгалëв, так же, вприпрыжку, ускакивает прочь. Сержанты ещё долго смеются. Вскоре Шабалтас поднимается со стула и, лениво потянувшись, уходит в темноту расположения. А через несколько минут в проëме двери появляется фигура огромного двухметрового Мартынюка – новобранца из третьего взвода.

– Э-э-э, – тянет он вальяжно, – ебальники завалили, духи.

– Ты что, малой, ох*ел!? – вскакивает на ноги Пикас и подскакивает к Мартынюку. Сержант смотрит снизу вверх на рядового и в ярости играет желваками, – пи*да тебе, – цедит он сквозь зубы и зловеще хрустит пальцами, сложив их в замок, – складай, – командует он и складывает ладони в большой кулак. Мартынюк растерянно улыбается и смотрит на остальных сержантов, – складай, сказал! – ревёт Пикас, и солдат несмело подносит руки ко лбу и складывает ладони внахлёст.

– Не трогай его, – смеётся Шабалтас, ввалившийся в коморку, – это я его отправил.

– Да мне по х*й, кто его отправил, – огрызается Пикас, – своей головой надо думать, что можно говорить, а что нельзя, – складай!

    Мартынюк оглядывается на Шабалтаса и застывает в нерешительности.

– Иди, Мартынюк, свободен, – Шабалтас толкает новобранца в плечо, и тот с облегчением скрывается в темноте казармы, – совсем шуток не понимаете, – бормочет сержант и хмурый садится на стул.

– Это не шутка! – распаляется Пикас, – вот с Довгалëвым была шутка! Все поржали! А ты просто долбо*б – и пошутил несмешно, и молодого подставил!

– Ай, ну вас… – отмахивается Шабалтас и уходит из сержантской.

– Давай, Огурец, не отвлекайся, – Козятников снова обхватывает ладонью гриф и жестом предлагает мне продолжать обучение. Я вздыхаю и по которому уже кругу начинаю играть «воспоминание о былой любви». Играю медленно и с паузами, сержант учится быстро, но не так быстро, как хотелось бы. Рота уже спит и видит сны, а мой день всë тянется и тянется. К двенадцати Козятников наконец меня отпускает, и я падаю на жëсткие пружины койки, которые кажутся мне мягкими, словно гусиный пух. Скоро опять подъём.

Глава 6

Рота

 Снова, как и месяц назад, еду в Гомель, и снова на службу. На этот раз на поезде, один, без друзей. Колёса мерно выстукивают чеканную дробь, мягко отдают в спину через кресло дробным размеренным стуком. За окном быстро пролетают зелёные посадки – вечные спутники поездов, рябят за стеклом быстрым и стремительным потоком густой, уставшей за лето зелени. Иногда в перестук грохотом врываются мосты через реки, рассекая своими фермами пейзаж на клетки и пролёты. Окна в вагоне открыты, и по салону гуляет легкий приятный ветерок. Он то неуловимо проплывает где-то возле шеи, словно уворачиваясь от пассажиров, то по-залихватски, разудало и наотмашь бьёт прямо в лицо внезапным упругим потоком. И становится в этот момент задорно и радостно, и уверенность, что ли, какая-то, что всë самое страшное уже позади, пройдено и забыто.

    В памяти упрямым калейдоскопом крутится, вращается полный событиями прошедший месяц. С благодарностью вспоминаю военкома Белецкого. Одно только трехсуточное увольнение после присяги полностью оправдывает выбор, сделанный мной месяц назад в душном кабинете с чёрным сейфом и назойливо гудящим вентилятором. Последние три дня были лучшими в моей жизни и теперь я, опьяненный встречей с родными и любимыми людьми, возвращаюсь в часть продолжать службу. За два дня до присяги нас распределяли по ротам. Я решил прислушаться к совету младшего сержанта Козятникова и подал заявку в автороту.  Пришлось пройти небольшой экзамен. С удовольствием прокручиваю его в памяти под размеренный стук колёс.