Виктор Гросов – Ювелиръ. 1811 (страница 14)

Покрывшись пунцовыми пятнами вплоть до кончиков ушей, Прошка яростно набросился на оправу под глазок.

Дальше дело понеслось вскачь.

Вытянули ангельские трубы — изящные, золотые, с безупречной акустической формой. Следом пошли сами ангелы, легкие фигуры с ясными лицами, были лишены приторных сахарных щек.

Для свечей спроектировали пружинные держатели. На поиск идеальной конструкции ушла уйма времени. Взвесив все риски, от живого огня на ветвях я пока отказался. Разработку хитрой механики разумнее отложить до следующего года.

Золотые разъемные шишки таили внутри крошечный колокольчик. Первый блин выдал ватный звук. Разобрав конструкцию, я вычислил ошибку: сплав оказался чересчур мягким для столь малого объема. Замена металла решила проблему. Возник легчайший, таинственный перезвон.

Отдельной строкой шли украшения для цесаревичей Николая и Михаила. Мальчишки сами заказали арсенал: коней, сабли, трубы и барабаны. Работая, я ясно видел их лица за каждой деталью. Николай требовал силы и стремительности. Его кони получили вытянутые шеи и поднятые копыта, создавая иллюзию бешеной скачки. Миниатюрные сабли вышли тонкими, с правильным, хищным изгибом.

Михаилу предназначались вещи звонкие, праздничные. Трубы, знамена, крошечные барабаны с детально проработанной рельефной натяжкой. Детский глаз ценит подробности наравне со взрослым.

Мастерская пропахла металлом, стружкой и горячей эмалью. Изнурительные споры сменялись радостью от удачной пробы и крепкой руганью над испорченным материалом. Из-под усталых глаз и обожженных пальцев рождалось подлинное счастье хорошего ремесла: упрямая вещь внезапно поддавалась, и весь верстак синхронно выдыхал с облегчением.

С шарами вышла заминка. После утверждения эталонов у стеклодувов маховик раскрутился на полную мощность. Артель гнала шары партиями, сразу переправляя их Венецианову. Я считал часы не сутками, а десятками заготовок. Ушли прозрачные. Ушли молочные. Отправлен крупный калибр. Отгружена мелочь. Пошла особая партия с укороченными горловинами под подвес. Со стороны моя лихорадочная озабоченность наверняка смахивала на тихое помешательство. Сказать по правде, диагноз был недалек от истины.

Венецианов писал записки редко, исключительно по делу. Сладких обещаний о грядущем успехе избегал, предпочитая голые факты. Жалобы на кривое стекло, холодную стужу, придирчивое начальство или глухоту Господа Бога в записках отсутствовали. Работа движется. Заготовки поступают. Часть расписана, часть сохнет. Отдельные экземпляры безжалостно смыты и пущены в переделку из-за недостаточной светопроницаемости красочного слоя. Иной раз краска ложилась излишне густо, заставляя художника браковать собственную работу. Читая эти послания, я испытывал разнополярные чувства: злиться на него невозможно, сохранять олимпийское спокойствие — невыносимо.

К исходу последнего дня меня неудержимо тянуло сорваться, нанять экипаж и лететь к нему домой. Имея работу на собственном верстаке, ты властен ругаться, переделывать, хвататься за надфиль, искать идеальное решение. Отдав важнейшую часть вещи в чужие руки, ты обречен на пассивное ожидание. А это я органически не перевариваю.

Варвара Павловна дважды за день окидывала меня специфическим взглядом. Похоже, она всерьез прикидывала: стоит ли запереть меня в пустой комнате, дабы избавить дом от лицезрения моей мрачной физиономии.

— Еще один проход по передней с подобной миной, — заметила она, — и челядь решит, будто в доме преставился государь император.

Остановившись, я нервно крутанул в пальцах набалдашник с саламандрой.

— Покойников пока нет. Есть лишь катастрофически опаздывающий живописец.

— Наберитесь терпения.

Я терпел. Исключительно на морально-волевых.

Сумерки заметно сгустились, когда во дворе загрохотали колеса. Звук принадлежал явно не легкому экипажу, а тяжелой телеге. Вскинув голову, я уподобился гончей, почуявшей лису.

Во дворе стояла повозка, подпираемая второй. Возле первой подводы, в распахнутой шубе, с серым от хронического недосыпа лицом, стоял Венецианов. За его спиной слуги бережно сгружали ящики. Десяток крепко сбитых коробов, щедро проложенных соломой — будто перевозили императорский фарфор.

Я направился к нему.

— Живы?

Его попытка улыбнуться обнажила крайнюю степень истощения. Человек дожал себя до самого края.

— Относительно, — хрипнул он. — Шары тоже.

— Все?

— Ровно сотня.

Шумно выдохнув, я рявкнул тащить ящики в мастерскую. Грузчикам следовало обращаться с тарой так, словно внутри покоилась государственная казна.

Время на восторженные ахи-охи истекло. До выезда во дворец оставались считанные часы. Я вскрыл верхний короб. Разгребая солому, извлек первые десять шаров.

Первого взгляда оказалось достаточно. Это превосходно!

Перебирая шары один за другим, я жадно впитывал детали. Как же это невероятно.

Я стиснул руку Венецианова с такой силой, что тот едва не вскрикнул.

— Вы совершили настоящее чудо.

Он смущенно отвел взгляд.

— Успел в последний момент.

— Мой страх был не меньше. Сейчас жалею об одном: нет возможности детально изучить каждый шар. Буду любоваться и рассматривать вместе с императорской семьей.

Тут же я полез за ассигнациями.

Увидев деньги, землемер нахмурился.

— Не надо.

— Возражения не принимаются.

— Я против.

— Это — заслуженная премия сверху.

— Уберите, Григорий Пантелеевич.

— Возьмите.

В его глазах мелькнула обида.

— Изделия пойдут во дворец. Мое имя сохранится на стекле. Вы обратились ко мне как к художнику. Подобная плата исчерпывающа.

Аргумент оказался железным. Тем не менее, я продолжил осаду, убеждал, пытался всунуть купюры насильно. Он стоял насмерть. В какой-то момент мне стало неловко за свою настойчивость. Венецианов демонстрировал подлинное достоинство.

— Ладно, — капитулировал я. — Сочтемся позже, иным образом.

— Договорились, — смягчился он.

Дальнейшие события слились в единый лихорадочный водоворот. Подмастерья споро вытаскивали ящики и перегружали в более внушительные телеги. Иван железной рукой координировал этот крошечный походный обоз. Наш отряд насчитывал десяток крепких парней. Одни несли стекло, другие — игрушки. В коробках покоились серебряные яблоки, орехи, звезды, медальоны, птички, кони, сабли, барабаны, трубы, золотые шишки с колокольчиками. Вся эта ювелирная армада готовилась к наступлению.

Финальным аккордом я приказал грузить длинную стремянку.

Этим распоряжением я мысленно выдал себе медаль. В масштабных затеях провал кроется в самых банальных мелочах. Люди продумывают золото, стекло, сногсшибательный эффект, а в критический момент судорожно ищут способ закрепить всё это великолепие на верхних ветвях.

Дорога до Гатчины прошла в режиме непрерывной инвентаризации. Мозг механически пересчитывал ящики, коробки, шары, подвесы, лестницу и людей. Иван сохранял каменное молчание. Прошка сидел неестественно прямо, словно ехал на собственную коронацию. За нашим экипажем тянулась вереница подвод с хрупкой красотой, выкованной в горниле последних безумных дней.

Дворец уже шумел в предвкушении бала. Яркий свет, слуги, расшитые ливреи. Огромное здание готовилось превзойти само себя. Началась суматошная, тяжелая, сугубо черновая работа. Подобная изнанка праздника всегда остается за кулисами. Люди волокли ящики, тащили коробки, Иван контролировал периметр, а замыкала процессию длинная, неуклюжая стремянка — вещь во дворце совершенно неуместная, оттого бесконечно дорогая моему сердцу.

Мы с Прошкой вошли в зал.

Переступив порог, я сделал несколько шагов. Я напрягся.

Хватало света, людей, пространства.

Отсутствовала только главная деталь.

Резко затормозив, я едва не спровоцировал столкновение с Прошкой. Глядя на этот ослепительный зал, я выдавил из себя:

— А где ёлка?

Глава 6

Елки не было.

От немедленного ступора меня спасла лишь процессия за спиной. Люди тащили ящики, короба и стремянку. Я сделал пару шагов в сторону. Затем еще один. В голове пульсировала спасительная мысль: я просто упустил дерево из виду. Возможно, оно притаилось у стены. Возможно, его заслонила стайка пышных дам. Либо габариты ели настолько скромны, что ее перекрывает один упитанный лейб-гусар.

Я просканировал залу куда тщательнее.

Пусто. Елки не было.

Моя команда столпилась за моей спиной.

В этот момент мне сделалось дурно. Вся эпопея со стекольщиками, Венециановым, соломой, коробками и дурацкой стремянкой летела в пропасть. Отсутствие дерева воспринималось как меткий плевок судьбы.