Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810 (страница 46)

А то, что механизмы могут тащить орижие, патриоты умеют бесшумно снимать часовых, а врачи — штопать пулевые… Это побочный эффект прогресса. Мобилизационный резерв.

Когда начнется война — а она начнется, я знаю точно, это невозможно предотвратить — мы передадим этот инструмент Империи.

Вроде все выглядит красиво. Но любая теория мертва без полевых испытаний. Архангельское требовалось увидеть лично, своими глазами. Пройти ногами по рельефу, найти точки для скрытых цехов, стрельбища и помещением для Бориса. Понять, как спрятать все так, чтобы соседи видели барскую блажь и увлечение охотой.

Надо ехать в Москву.

В столовой уже хозяйничало зимнее солнце, пробиваясь сквозь морозные узоры на окнах. За столом восседал хмурый и небритый граф Толстой.

— Доброе утро, Федор Иванович. — Я опустился на стул напротив. — Французские батареи не снились?

Толстой отложил газету в сторону.

— Снились, — буркнул он, плеснув себе еще кофе. — И твои стрелки, снимающие канониров как куропаток, тоже. Знаешь, Григорий, слова Дениса и Александра не дают покоя. Времена меняются. Пуля — весомый аргумент. И если этот кусок свинца спасет полк… возможно, в этом и есть высшая честь командира.

Лед, сковывавший сознание старого бретера, дал трещину. Медведь почуял новый ветер.

— Музыка для моих ушей, Федор. У меня как раз есть к вам предложение.

Граф насторожился. Взгляд стал колючим.

— Опять авантюра? Гонки на лафетах по Невскому?

— Нет. На этот раз — стратегия. Нам тесно, Федор Иванович.

Я не стал вываливать на него всю подноготную тайного общества. Толстому нужно было дать то, что зацепит его натуру.

— Юсуповы покупают Архангельское под Москвой. И хотят, чтобы я обустроил это место, как крепость. Для их сына.

Толстой прищурился, выстукивая пальцами ритм по столу.

— Крепость? Под Москвой? От кого обороняться?

— От времени. Место, где будет безопасно учиться. Тому, что мы обсуждали вчера. Стрельбе. Тактике. Новой войне.

— Ты хочешь превратить барскую усадьбу в казарму? — уточнил он скептически. — Муштровать изнеженных барчуков?

— Я хочу сделать из нее школу для таких, как Борис. Для молодых, злых, умных, которым тошно на паркете. Мне нужен человек, способный навести там железный порядок. Воевода, который объяснит юнцам, с какой стороны браться за штуцер, и выбьет из голов дурь. Тот, кого будут уважать не за титул, а за шрамы.

Толстой молчал, изучая скатерть.

— В Москву, значит… — протянул граф, разглядывая осадок в чашке. — Бросить Петербург? Сменять паркет на деревенскую грязь и учить сопляков нюхать порох? — Он поднял тяжелый взгляд. — Зачем мне этот цирк, Григорий? Я стар для новых дебютов. Да и какой из меня наставник. Это ты можешь императорских отпрысков учить. Я так не умею.

— Вы не стары, Федор. Вы заплесневели. Здесь вы — «Американец», живой памятник собственным былым подвигам. А там создадите новую породу «волкодавов», которые выиграют следующую войну, пока штабные будут чесать затылки. Разве это не стоит того, чтобы сменить обстановку? Да и видел я как вы учите нашу охрану, я так точно не смогу.

Он хмыкнул, и в глазах блеснул знакомый злой огонек.

— Умеешь ты уговаривать, черт языкастый. Воспитать волчат… Это всяко веселее, чем проигрывать имение в вист и слушать сплетни старых дев. — Он хлопнул ладонью по столу. — Я подумаю, мастер. Но учти: если возьмусь, драть буду три шкуры. Никаких поблажек на голубую кровь. На моем плацу все равны — и князь, и денщик.

— Именно на это я и рассчитываю, Федор Иванович.

Зерно упало в благодатную почву. Благо, сразу не отказал.

Глава 22

Словно желая напомнить французам о варварстве этой страны, май наслал на Петербург холод и ветер. Освободившись от льда, Нева с угрюмым рокотом разбивала тяжелые волны о набережные. В кабинете же посла, Армана де Коленкура, царил иной мир. Здесь витал аромат крепкого кофе и дорогого табака.

Утопая в глубоком кресле, мэтр Дюваль, придворный ювелир и неофициальные «глаза» посольства, выбивал пальцами нервную дробь по подлокотнику. Вежливость едва сдерживала кипящее внутри бешенство. Выдернуть его прямо с примерки диадемы для княгини Белосельской-Белозерской, чтобы заставить мариноваться в приемной битых полчаса, словно какого-то просителя!

Распахнувшиеся двери прервали поток гневных мыслей. Вошел Коленкур, сжимая в руках распечатанный пакет с личным вензелем Жозефины Богарне. Озабоченность на лице посла читалась явно.

— Прошу прощения за задержку, мэтр, — бросил он, направляясь к столу. — Депеши из Парижа. Новости… весьма специфические.

— Полагаю, цены на алмазы устояли? — поднимаясь, язвительно осведомился Дюваль.

— Речь о чести, мэтр.

Коленкур небрежно швырнул письмо на столешницу перед ювелиром. Он его получил давно, но только сейчас приходится разыгрывать спектакль перед Дювалем. Коленкур хотел провести хитрую комбинацию. Он долго не знал как поступить лучше, а теперь придумал, потому и вызвал Дюваля.

— Личное послание от нашей бывшей государыни из Мальмезона. Она просит… вернее, умоляет об услуге.

Дюваль тут же склонился над столом, забыв об обиде. Письмо от Жозефины — событие государственной важности. Развод не лишил ее титула законодательницы мод. Уж не желает ли она заказать колье, способное затмить драгоценности новой австрийской пассии Наполеона?

— Я весь внимание. Какова воля Ее Величества? Я готов выехать в Париж первым же дилижансом.

— Оставьте чемоданы в покое, — осадил его Коленкур, и в голосе его прослеживалась злая ирония. — Этот заказ предназначен не вам, Дюваль.

Ювелир нахмурился.

— Кому же? В Париже не осталось мастеров, равных мне!

— Заказ для Саламандры, — выплюнул посол.

Это имя раздражало Дюваля до нервного тика. Красные пятна гнева расцвели на щеках. Саламандра! Снова этот проклятый русский выскочка. Безродный мужик, возникший из ниоткуда и за два года перевернувший ювелирный мир столицы, лишая Дюваля лучших клиентов и лавров первенства.

— Дурная шутка, — прохрипел он. — Жозефина знает мой уровень! Ей известно, что я — художник, а он — ярмарочный фокусник!

— Ей это известно, — кивнул Коленкур. — Вероятно, поэтому выбор пал на него. В письме говорится о чем-то, что напомнит ей об императоре, что-то о памяти'. Ей нужно нечто живое, воскрешающее образ Наполеона. И, по ее мнению, лишь русский мастер способен сотворить подобное.

— Бред! — воскликнул Дюваль. — Женская блажь! Истерика покинутой супруги!

Он зашагал по кабинету, яростно жестикулируя.

— Вы помните Париж, генерал? Помните, как сами уговаривали меня прошлой осенью: «Покажите класс, мэтр! Затмите этого русского! Пусть двор увидит настоящую французскую школу!»? Я повез лучшие образцы, готовый покорить Тюильри. И чем все обернулось? Позором!

Дюваль остановился перед послом, тяжело дыша. Он неохотно вспомнил роковой визит в Мальмезон. Голубая гостиная, печальная Жозефина, вежливая, отсутствующая улыбка при взгляде на эскизы. А затем — появление шкатулки с тем проклятым медальоном. «Зеркало Судьбы». Творение Саламандры. Черный обсидиан и дьявольски хитрая оптика.

— Вы утверждаете, что ваше мастерство выше, мэтр? — спросила она тогда, поигрывая камнем. — Сделайте мне что-то подобное. Удивите меня.

Ослепленный гордыней, Дюваль сам предложил решение:

— Ваше Величество, этот медальон груб. Русская работа. Тяжелая оправа, примитивный механизм. Позвольте мне… облагородить его. Я превращу его в кольцо. Изящное, достойное вашей руки. Перенесу в новую оправу, и она засияет.

Никто не тянул его за язык. Желание доказать превосходство, разобрать поделку «кустаря» и превратить ее в шедевр затмило разум.

— Настоящая преисподняя, — прошептал он, уставившись в паркет. — Обсидиан коварен: хрупкий, как стекло, твердый, как алмаз. Клянусь, я действовал с осторожностью. Кто мог знать, что этот русский дьявол что-то там напридумал?

Он снова нервно заходил по кабинету. Он не рассказывал Коленкуру этот эпизод, видимо придется.

— Едва резец коснулся камня, раздался треск. Появился скол, почти невидимый. Неделю я бился над восстановлением, окончательно посадил зрение. Пришлось ставить массивную золотую накладку, скрывая трещину и удерживая возможные осколки. Кольцо вышло тяжелым и грубым. Магия улетучилась.

Дюваль поднял на Коленкура взгляд, полный бессильной ярости.

— Жозефина взглянула на работу, надела кольцо на палец и произнесла: «Вы изменили форму, мэтр. Однако убили суть. Обещали сделать лучше, а вышло…».

— Именно так и сказала? — прищурился Коленкур.

— Да. В тот миг я дал клятву. Больше никогда, слышите, никогда не прикасаться к поделкам этого русского. Он — чернокнижник. Его вещи заговорены.

— Мэтр Дюваль, — спокойно произнес посол. — Жозефина просит передать письмо лично Саламандре. Я исполню просьбу, ибо отказывать женщине, сохраняющей влияние на Наполеона, неразумно.

Коленкур подошел к окну, глядя на темную Неву.

— Однако существует нюанс. Готовый заказ должен попасть в Париж. С надежным человеком.

Он обернулся к ювелиру.

— Этим человеком станете вы, мэтр.