Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810 (страница 24)

— Господа, — я поднялся, вмешиваясь в спор о вырубке кустарника у ручья. — Вынужден покинуть ваше общество. Дела не ждут.

Все трое смолкли и встали почти синхронно. Дисциплина взяла верх над полемикой.

— Куда? — нахмурился Толстой.

— В Лавру. К Митрополиту. Нужно закрыть финансовые вопросы и… обсудить перспективы. Заказ сдан, пора и честь знать.

— Охрана?

— Иван уже запряг, вроде.

— Маршрут проверен, — Бенкендорф убрал блокнот в карман, словно защелкнул наручники. — Мои люди прошли тракт час назад. В городе спокойно. Но на мостах и перекрестках держите ухо востро. Узкие места, идеальны для засады.

— Принято, Александр Христофорович. Спасибо.

Я удержался от ухмылки, чтобы не обидеть человека.

— И, Григорий… — голос Давыдова нагнал меня у дверей. Гусар подкручивал ус, а в глазах снова плясали бесенята. — Если Владыка затянет проповедь о смирении, напомните ему: смирение — добродетель, но хороший пистолет за пазухой еще никому не мешал попасть в рай. А некоторым даже помогал задержаться на этом свете.

— Непременно, Денис Васильевич. — Я усмехнулся, не удержался. — Передам слово в слово.

Двор окончательно выбил остатки утренней сонливости. Иван ждал у кареты, проверяя пистолеты за поясом. Я нырнул в нутро экипажа. Впереди ждал разговор с человеком, которого трудно назвать простым. Митрополит Амвросий. Союзник и заказчик.

В Лавре было необычайно тихо, ворота были настежь распахнуты. Привратник, смотревший на посетителей как цербер на грешников, согнулся в поясном поклоне, едва не метя бородой снег. Послушники во дворе уважительно поглядывали. В их взглядах явно просматривались отголоски благоговения: слух о «чудесном свете» превратил меня в чернокнижника, имеющего прямой канал связи с небесной канцелярией. Или с той, что пониже.

Секретарь на крыльце покоев Митрополита сиял, как начищенный пятак, растеряв всю свою канцелярскую спесь.

— Владыка ожидает, Григорий Пантелеич. Велел просить немедля.

В кабинете Амвросия царила идилия. Ворчал пузатый самовар, на блюде истекали паром сдобные калачи. Сам хозяин, сменив парадное облачение на простой черный подрясник, поднялся навстречу. Лицо излучало мягкость.

— Входи, сын мой! — Рукопожатие старика оказалось неожиданно крепким, как тиски. — Радость ты нам принес великую. Государь вчера до ночи только о свете под куполом и толковал. Говорит, никогда не чувствовал такого… Ты сделал камни прозрачными для духа, мастер.

Усадив меня и лично наполнив тонкую фарфоровую чашку, он перешел к делу.

— Вера верой, а земные счета требуют оплаты, — произнес он, откидывая крышку кованого ларца. — Всякий труд достоин воздаяния.

На столешницу тяжело, с глухим, приятным уху стуком лег увесистый бархатный мешок. Золото. Плотность металла ощущалась даже через ткань, уж я-то могу оценить.

— Здесь остаток по уговору. — Следом появился второй кошель, объемом внушительнее первого. — А это дар от обители, за усердие и за то, что не посрамил.

Глазомер ювелира сработал как надо: тысяч пять, не меньше. Астрономическая сумма. Финансовая дыра, пробитая проектом, затягивалась с лихвой. Еще и Илье со Степаном — по пятьсот целковых премии (для мастеровых это капитал, билет в новую жизнь). Кулибину — на его безумные эксперименты с резиной и маховиками. Прошке — на образование.

— Благодарю, Владыка. Ваша щедрость…

— Пустое, — отмахнулся он, словно речь шла о горсти медяков. — Золото — металл. Есть вещи ценнее.

Снова нырнув в ларец, он извлек массивный перстень. Темный агат, глубокая инталия — византийский крест, оплетенный лозой. Работа грубая, века пятнадцатого, когда ценили вес, а не изящество.

— Возьми. Это не плата. Носи его, Григорий. Этот перстень знают настоятели от Киева до Соловков. Он откроет двери, запертые для мирян. Понадобится укрытие, совет или слово Церкви — просто покажи… Помогут без вопросов.

Кольцо село на мизинец как влитое.

— Я тронут. Буду хранить.

Амвросий откинулся в кресле, сплетя пальцы в замок. Благостная улыбка исчезла. Теперь снова появился опытный политик. Его глаза сузились.

— А теперь, мастер…

Я внутренне подобрался. Бесплатный сыр закончился.

— Собор — это хорошо, — соглашаясь со своими мыслями заявил он. — Ты показал, что храм может быть домом молитвы, чертогом света. Мы хотим увеличить успех.

Его рука очертила в воздухе невидимую карту империи.

— Казанский собор на выходе, скоро освящение — там нужен свет. Исаакиевский, ринальдиевский недострой, будут перекраивать — там понадобится твой гений. Успенский в Москве, Лавры в Киеве и Посаде. Все они ждут. Я хочу, чтобы ты, Григорий, взял подряд. Оснастил «небесной рекой» главные соборы Империи. Создал единую систему.

— Все соборы? — я от неожиданности аж прошептал этот вопрос.

— Именно. Ты станешь Светочем Церкви. Твое имя впишут в летописи рядом с зодчими. Работа на десятилетия. Почет, статус, деньги, какие не снились ни одному купцу. Ты станешь главным светочем-ювелиром Синода. Мы дадим тебе всё.

Передо мной захлопывалась роскошная, позолоченная мышеловка, пахнущая ладаном. Амвросий предлагал пожизненную кабалу. Стать «ламповых дел мастером», системным администратором церковного света? Годами мотаться по лесам, монтировать линзы и юстировать зеркала, пока не ослепну? Забыть о винтовках, о ювелирном искусстве ради роли высокооплачиваемого придатка Синода? Стать собственностью корпорации.

— Владыка, — я начал осторожно подбирать слова. — Предложение — честь неслыханная. Но… принять его не могу.

Амвросий сначала приподнял бровь. А после обе брови сошлись на переносице грозовой тучей.

— Не можешь? — переспросил он, даже показалось, что температура в кабинете упала градусов десять. — Отказываешь Церкви? Отказываешь Богу в служении?

— Я отказываю себе в застое, спаде, — ответил я, выдерживая его напор. — Я ювелир, Владыка. Создатель уникальных вещей, штучных прототипов. Проект в Лавре был вызовом, задачей, которую я решил. Но превращать искусство в мануфактуру… Я не смогу. У меня другие обязательства. Иные. Я не могу посвятить жизнь только лампам, даже если они светят во славу Божию.

Лицо Митрополита потемнело.

— Иные? — в голосе прорезалось негодование. — Уж не гордыня ли в тебе говорит, мастер? Или тебе милее эти… адские телеги?

Я не повел и бровью, хотя догадался о чем речь. Его осведомленность впечатляла.

— Донесли мне, — продолжал он, сверля меня взглядом инквизитора, — как ты, мастер, смущаешь умы в столице, катаясь на железном звере, изрыгающем дым и смрад. Люди крестятся, кони бесятся. Машина дьявола, говорят. И ты, создатель божественного света, тратишь талант на подобные… мерзости? Служишь двум господам, Григорий? Богу и Маммоне? Или кому похуже?

Классический прием: давление авторитетом, игра на вине, демонизация прогресса. Он пытался загнать меня в угол. Правда я был не мальчишкой, еще и не из этого века.

— Мой зверь — не адский, Владыка. — Я устало вздохнул, показывая свое отношение к вопросу. — Это механика, плод разума, искра Божья. Помощь гению Ивана Кулибина, который жизнь положил на алтарь Отечества, получая в ответ лишь смешки. Нет греха в том, чтобы заставить железо работать вместо человека.

Я встал и выпрямился, опираясь на трость.

— А насчет двух господ… Я не служу ни Церкви, ни Двору, ни частным лицам. Я служу Делу. Своему мастерству. Поймите меня правильно, это не гордость и не бахвальство. Если я брошу всё ради светильников, я предам свои умения. Вы хотите получить мастера или ремесленника? Раб сделает по приказу, без души. Мастер сотворит чудо, но только по своей воле. И пока он свободен.

Я внимательно смотрел на митрополита.

Амвросий медленно выдохнул. Гнев в глазах ушел. Он был умным политиком и умел ценить силу. Понял, что перегнул. Угрозой анафемы такого не сломаешь — только потеряешь окончательно.

— И все же горд ты, Григорий, — произнес он наконец, не с осуждением, а с ноткой сожаления. — Ох, горд. Но, может, оно и к лучшему. Смиренный бы солнце в храм не затащил. Только гордец мог дерзнуть.

Он отпил чаю, возвращаясь к образу благостного старца.

— Я услышал. Невольник — не богомолец. Иди с миром, мастер. Строй свои телеги, грани камни. Но… — палец с перстнем взметнулся вверх. — Обещай одно. Если Церковь позовет в час нужды… Если понадобится чудо, неподвластное другим… Ты придешь. И не ради злата, а ради памяти о свете, что мы зажгли.

Честная сделка. Контракт фрилансера с высшим менеджментом.

— Обещаю, Владыка. — Я приложил руку к сердцу. — Приду.

Митрополит махнул рукой. Результат его устроил: не получил вассала, но сохранил союзника.

— Ступай. И смотри, чтобы твой «железный зверь» не завез тебя туда, откуда нет возврата. Душу береги.

Поклонившись, я забрал тяжелые кошели и покинул кабинет. В коридоре пришлось перевести дух. Торг с Митрополитом стоил мне не меньше нервных клеток, чем запуск самой системы освещения, зато свой суверенитет отстоял.

Обратный путь стерся из памяти, превратившись в монотонную чечетку копыт по укатанному тракту. Грани митрополичьего перстня давили сквозь кожу перчатки — тяжелый золотой ободок сейчас больше напоминал кастет, а не пастырское благословение.

Поместье жило своей жизнью. Я добрался до кабинета, спрятал деньги и кольцо. До вечера я провел за набросками чертежей. Ближе к вечеру я освободился, успев перекусить. Несмотря на темень, кузня не спала: Степан, похожий на разгневанного Гефеста, выбивал молотом искры из какой-то массивной заготовки. На плацу хрустел снег, раздавались отрывистые команды — караул заступал на пост. Моя личная цитадель жила по законам военного времени, ощетинившись штыками против незримой угрозы. И вроде бы угрозы как таковой не было, наверное. Либо это я так себя успокаивал.