Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810 (страница 20)

Передо мной стояла та самая «железная леди», способная выторговать копейку у черта. Она мгновенно выстроила логистику: расставила людей, нарезала задачи, запустила конвейер. А главное, ее слушались. Ох, есть все же в русских женщинах стержень.

— Прошка, не спать! Собирай стружку! Степан, выноси тару! Илья, драить пол!

Подоткнув подол, она сама схватила швабру и принялась оттирать масляное пятно у амвона.

— Варвара Павловна, не стоит… — моя попытка возразить была слабой.

— Стоит! — отрезала она, не разгибаясь. — Это наш общий контракт. И наш общий позор, если Государь навернется на вашей луже и сломает ногу.

Глядя на нее, я даже смягчился. Приехать в ночь, в пургу, чтобы накормить и встать плечом к плечу с грязными мастеровыми… Она была частью клана.

Атмосфера в храме изменилась.

Рабочие фонари выхватывали из темноты сосредоточенные лица. Тени плясали по стенам, создавая причудливую мистерию труда. Шуршание щеток, плеск воды и звон ведер слились в ритмичный шум.

Мы заработали как единый, хорошо смазанный механизм. Илья и Степан, заправившись пирогами и сбитнем, с удвоенной энергией полировали бронзу. Кулибин спиртом протирал рычаги пульта. Даже граф Толстой, заглянувший проверить посты, не устоял перед общим порывом.

Сбросив шинель, он подхватил тяжеленный ящик с инструментами, который двое послушников безуспешно пытались сдвинуть с места.

— Посторонись, пехота! — крякнул он, легко взваливая груз на плечо. — Дайте дорогу кавалерии!

Он таскал тяжести, сыпал казарменными шутками, подбадривая народ.

— Навались, братцы! Взяли! Еще немного — и Париж будет наш!

В этот момент исчезли сословия. Не было графов, купчих и холопов. Были только люди, объединенные одной верой в то, что мы творим историю.

К четырем утра собор преобразился. Пол сиял, отражая огоньки лампад. Бронза горела золотом. Воздух очистился от гари, наполнившись сладковатым ароматом ладана — монахи начали подготовку.

Система готова, баки полны, давление в норме. Оптика сфокусирована.

Варвара подошла ко мне, смахивая прядь волос с лица. На щеке чернело пятно сажи, но глаза сияли торжеством.

— Мы успели, Григорий Пантелеич.

— Успели. — Я взял ее руку, поцеловав запачканные работой пальцы. — Вы — наша спасительница.

— Я просто берегу своего кумпаньона, — улыбнулась она, но теплота во взгляде говорила об обратном. Деньги здесь были ни при чем.

Мы стояли в центре огромного чистого храма. Моя команда, семья.

Где-то в вышине, на колокольне, ударил благовест. Пять утра.

— Пора, — тихо произнес я. — Всем — в укрытие. В притвор. Спать. Я остаюсь на дежурстве.

Пьяные от усталости люди расходились. Толстой увел Варвару к карете. Мастера повалились на лавки прямо в притворе, укрываясь тулупами.

Я остался один перед алтарем.

А спустя время рассвет неохотно начал просачиваться в собор, словно опасаясь нарушить тишину. Серый, мутный свет с трудом пробивался сквозь узкие витражи барабана, выхватывая из темноты фрагменты: золоченое крыло херувима, строгий лик святого, блеск полированной меди. Храм, напоминавший поле битвы, затих в ожидании.

Я обосновался на ступенях амвона. Холод немного остужал гудящую спину, но внутри всё звенело от напряжения. Это был не животный страх — тот я навсегда оставил в бандитских подворотнях девяностых, — а специфическая, знакомая до боли предстартовая лихорадка перед сдачей заказа.

Взгляд уперся в полумрак купола, где невидимыми призраками затаились хоросы. Огромные ажурные короны, готовые либо вознестись, заливая всё божественным светом, либо рухнуть вниз грудой искореженного металла.

В черепной коробке, вместо молитв, бесконечным циклом крутился чек-лист. Гидравлика под запредельным давлением. Качество пайки стыков. А вдруг свинцовый «пластырь» Кулибина потечет при пуске? Или масло, загустевшее в стылом воздухе собора, забьет форсунки?

Сотни «если». Тысячи переменных в уравнении, где ошибка недопустима. Я усилием воли заглушил этот внутренний шум. Система отлажена, мы сделали всё, что позволяли законы физики и пределы человеческих сил. И про безопасность тоже все продумали.

Притвор превратился во временный лазарет. Илья со Степаном выдавали такой храп, что он резонировал с купольной акустикой. Спали они мощным сном людей, совершивших невозможное. Рядом, свернувшись калачиком на груде старых ряс, посапывал Прошка. Даже во сне, перемазанный сажей до состояния чертенка, мальчишка продолжал держать в кулаке ветошь — рефлекс, въевшийся в подкорку. А где-то внизу, в каменном чреве подвала, дремал Кулибин, греясь о теплый бок насоса.

Губы тронула усмешка. Кто бы мог подумать год назад, что я буду сидеть на ступенях алтаря в компании монахов и мастеровых, готовясь «инсталлировать» чудо в главную святыню Империи? Вспомнилась первая встреча с Митрополитом. Кабинет, сверлящий взгляд, обвинения в гордыне и отказ принять «бракованный» сапфир. Тогда казалось — враги навек. Церковь видела во мне выскочку-ремесленника, я в них — безнадежных ретроградов.

А теперь? Мы — стратегические партнеры в грандиозной авантюре. Амвросий оказался игроком тонким и дальновидным, чего я не предполагал. Оценив потенциал технологий, он поставил на кон казну Лавры, собственную репутацию, при этом доверившись мне. Это вызывало уважение. Жизнь — ироничная штука: вчерашний оппонент становится самым надежным инвестором, пока друзья прячут ножи за спиной.

Послышался скрежещущий звук металла о металл.

Главные врата медленно и с натужным стоном поползли в стороны. В расширяющуюся щель, словно клинок, вонзился сноп яркого, морозного утреннего света, разрезая храмовый полумрак пополам. Вместе с клубами пара, запахом морозной свежести и далеким перезвоном колоколов на пороге возник силуэт. Высокий, монументальный, увенчанный черным клобуком и тяжелой мантией, подбитой мехом.

Митрополит Амвросий.

Он вошел без свиты, дьяконов, без помпы. Просто старик, несущий на плечах груз ответственности за всю Русскую Церковь. Посох ударял о плиты пола, отсчитывая секунды.

Тук. Тук. Тук.

Остановившись в центре храма, прямо в полосе света, он сощурился. Цепкий, сканирующий взгляд прошелся по помещению и остановился на мне — сидящем на ступенях в позе нищего, с грязными руками и в промасленной рубахе.

Кряхтя, как несмазанный шарнир, я опираясь на трость поднялся. Колени предательски хрустнули.

Мы стояли друг напротив друга. Князь церкви и мастер света. Два смертельно уставших человека, связанных одной целью. В глазах Амвросия читалось ожидание. И, пожалуй, надежда. Он прекрасно понимал цену этой ночи. Все же он знатно рисковал.

Посох поднялся, указывая в темный купол, где пряталась наша тайна.

— Готово, мастер? — его тихий голос, усиленный акустикой пустого храма, прозвучал раскатисто. — Свет будет?

Взгляд скользнул вверх. Туда, где в тени затаилась «Небесная река». Легкие наполнились воздухом, пахнущим маслом и ладаном.

— Готово, Владыка, — хрипло ответил я, выпрямляясь во весь рост. — Осталось только нажать на рычаг.

Митрополит наклонил голову. Едва заметно, но уголки губ, скрытых в седой бороде, дрогнули.

— Тогда… с Богом, Григорий. Ступайте к вашим рычагам. Скоро пойдет народ. И Государь будет здесь.

Он развернулся и направился к алтарю.

Глава 11

Давящая теснота Троицкого собора, обильно замешанная на ладане, восковой гари и дыхании сотен людей, уплотнила воздух. Застыв в тени массивной колонны, граф Федор Иванович Толстой скрестил руки на груди, демонстративно игнорируя всеобщий молитвенный экстаз. Пока цвет петербургского общества склонял головы под громогласный бас протодиакона, «Американец» работал.

Привыкший выискивать цель сквозь пороховой дым взгляд методично, сектор за сектором, проглядывл окружение, разбивая сверкающую золотом и бриллиантами толпу на отдельные детали: фигуры, жесты, намерения. Он искал нарушение. Лишнее движение, тяжелый взгляд, скользнувшую под полу кафтана руку. Спасение души он оставил клирикам; его делом стало сохранение тела одного конкретного человека — мастера Саламандры, запершегося в ризнице, в самом сердце этого светового механизма.

Сместившись чуть в сторону, Толстой открыл обзор на центральный неф. Там, отгороженная от паствы невидимой стеной этикета, стояла императорская семья.

Александр держал спину прямо. На лице, обращенном к алтарю, поселилась маска благочестивой скорби, нервная дрожь пальцев, сминающих перчатку, выдавала состояние государя. Рядом возвышались императрица Елизавета Алексеевна и вдовствующая императрица Мария Федоровна. Чуть поодаль Великая княжна Екатерина Павловна с принцем Георгом то и дело бросала нетерпеливые взгляды в темный купол, ожидая сигнала. Даже в церкви цесаревич Константин умудрялся сохранять вид лихого кавалериста, готового мгновенно вскочить в седло. Замыкали круг младшие великие князья, Николай и Михаил, вытянувшиеся в струнку под строгим оком генерала Ламздорфа.

Вся династия в сборе. Идеальная мишень.

Однако монархи служили декорацией; подлинный интерес графа приковали две фигуры, растворенные в людском море. Две тени, ставшие сегодня его глазами и руками. Офицеры, переданные Сперанским «для усиления», формально равные ему, фактически выполняли приказ по особому мандату.

Первый обнаружился быстро. Плотный невысокий подполковник с курносым носом и лихо закрученными, словно пики, усами двигался сквозь толпу текуче, стремительно, вездесуще.