Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810 (страница 19)

Мальчишка обезьянкой взлетел на бочку, заглядывая в люк.

— Поплавки ходят свободно, Григорий Пантелеич! Уровень — под горлышко!

— Фильтры?

— Сетка новая, ни соринки!

Долго Прошку гонял Кулибин, судя по его четкому докладу. Ревизия запорной арматуры подтвердила готовность. Аварийные краны — моя личная страховка от огненного дождя — ждали своего часа. Простая и надежная гравитационная система подачи топлива была заряжена. Пока в баке есть хоть капля масла, свет не погаснет.

Теперь предстояло самое сложное. Снайперская работа с фотонами.

Спуск в главный неф открыл вид на рабочую зону. На высоте тридцати саженей, под самым куполом, на страховочных поясах раскачивались Илья и Степан, напоминая пауков, плетущих световую сеть. Оптика монтировалась прямо на хоросах — огромных ажурных кольцах.

— Степа! — голос, усиленный сложенными рупором ладонями, заметался под сводами. — Пятый рефлектор! Левее! Еще! Ты бьешь в стену!

Сверху донеслось звонкое чертыханье и скрежет металла.

Каждая лампа Арганда была оснащена моей гордостью — линзой Френеля и поворотным зеркалом. Задача стояла амбициозная: сфокусировать потоки света в конкретных точках. Лик Богоматери. Царские врата. Место Императора.

Карманное зеркальце перехватило луч рабочей лампы, отправив его в полет к лепнине свода. Световой зайчик, повинуясь моей руке, ужалил гипсового ангела прямо в лоб. Я сверился с чертежами.

— Цель — херувим! — скомандовал я, указывая траекторию.

Висящий вниз головой Степан тронул юстировочный винт. Зеркало на хоросе дрогнуло, меняя угол атаки.

— Стоп! Фиксируй! Затяни намертво!

Час за часом мы занимались пристрелкой. Шея одеревенела, глаза слезились от напряжения, но права на промах у нас не было.

— Илья! Центральный! На алтарь! Собери пучок!

Луч, пройдя через ступенчатую линзу, разрезал полумрак храма плотным конусом. Упав на золотой оклад Евангелия, он заставил металл вспыхнуть неземным огнем.

— Есть!

Система работала. «Небесная река» текла точно по моему руслу. Оставалось нанести последние штрихи — те самые «спецэффекты», ради которых всё и затевалось.

Поднявшись по лесам к капителям колонн, я добрался до скрытых ниш. Там прятались «магические фонари» — проекторы моей конструкции. Стеклянные слайды, расписанные жаропрочными красками, заняли свои места в пазах. На них — тени, размытые контуры крыльев.

Щелчок и фитиль занялся. Луч, пройдя сквозь стекло и систему линз, ударил в свод купола. В вышине, на фоне темной росписи, соткалась из тумана и света призрачная фигура. Казалось, сам воздух принял форму небесного вестника.

— Господи… — выдохнул снизу Прошка. — Как живые…

Удовлетворенно хмыкнув, я перешел к финальному этапу. Операция «Неопалимая купина».

Центральное паникадило спустили вниз. Банка с густой желтоватой пастой — сульфид цинка с присадками, мой фирменный люминофор — была открыта. Кисть в моей руке покрывала составом внутренние поверхности декора: листья, чаши, завитки.

— Что это, Григорий Пантелеич? — поинтересовался спустившийся с небес на землю Степан.

— Спящий свет, Степа. Днем он будет жадно пить солнце из окон барабана, заряжаясь энергией. А ночью, когда мы погасим лампы, он проснется. И засияет зеленым огнем.

Последний мазок завершил композицию. Для непосвященного паникадило выглядело обычно, но я знал: в темноте оно обернется призрачным терновым кустом.

— Готово, — произнес я, отирая руки. — Скелет собран, мышцы натянуты, нервы оголены.

Оставалось только вдохнуть в это творение душу — поднести огонь. И молиться Богу, чтобы в решающий момент гидравлика выдержала, а оптика не подвела.

Ночь накрыла Лавру снежным саваном. За толстыми монастырскими стенами бесновалась метель, швыряя в узкие бойницы окон пригоршни ледяной крупы, но внутри Троицкого собора бушевал свой шторм — тихий, и наэлектризованный. Чтобы успеть к сроку, пришлось мобилизовать все резервы, даже лабораторные лампы Арганда перекочевали сюда из мастерской. Давненько я не работал в режиме такого жесткого дедлайна, когда качество нужно выдавать на пределе скорости.

До начала Рождественской службы оставались считанные часы.

Вторые сутки без сна превратили людей в тени. Глаза разъедала каменная пыль, руки предательски подрагивали, но остановка была равносильна смерти. Моя световая машина, которую мы собирали месяцами, подгоняя винтик к винтику, сдавала свой главный экзамен. Финальный стресс-тест.

И, по закону подлости, когда нервы звенят, как перетянутые струны, начался сбой.

Взгляд, прикипевший к циферблату манометра, фиксировал катастрофу. Медная стрелка, обязанная замереть на рабочей отметке, предательски дрогнула и поползла к нулю. Герметичность нарушена. Где-то в хитросплетении скрытых под полом и в стенах артерий открылась рана. Система истекала маслом. Я до боли стиснул набалдашник трости.

— Пробой в контуре! — мой хриплый крик, усиленный сводами подвала, перекрыл гул насосов. — Искать! Живо-живо, иначе тут все зальет!

Мастера, больше похожие на восставших мертвецов с воспаленными глазами, встрепенулись. Началась лихорадочная диагностика. Лучи фонарей метались по темным углам, пальцы ощупывали каждый стык.

— Нашел! — донесся дрожащий голос Прошки с верхних лесов у северной колонны. — Здесь! Течет!

Я взлетел по шаткой лестнице. На сложном изгибе магистрали, огибающем капитель, текло. Пайка не выдержала вибрации или температурного скачка. Микротрещина.

— Паяльник! — команда вырвалась автоматически, опережая мысль. — Горелку!

— Нельзя, Григорий Пантелеич! — перехватил мою руку возникший рядом Степан, лицо которого напоминало маску трубочиста. — Масло под давлением. Нужно стравливать систему, сливать топливо, зачищать… Так Кулибин говорил…

Он был прав. Техника безопасности написана кровью, но слив системы — это часы. Драгоценное время, которого у нас нет. Остановка сейчас означала, что к утру хоросы не взлетят. Провал и катастрофа. Позор перед Императором.

Глядя на пробой, я буквально чувствовал, как ледяная рука отчаяния сжимает горло.

— Посторонись! — хриплый окрик снизу прервал ступор.

Иван Петрович Кулибин, еще минуту назад казавшийся грудой ветоши в углу, взлетел на леса с резвостью, которой позавидовал бы любой юнга. В зубах — моток проволоки, в руке — массивные клещи.

— Не путайся под ногами, мастер, — прошамкал он, бесцеремонно оттирая меня плечом от трубы. — Тут тебе не бриллианты в оправу сажать. Тут грубая сила нужна да смекалка.

Из широкого кармана сюртука на свет появился кусок расплющенной свинцовой пули — видимо, трофей с полигона — и лоскут толстой сыромятной кожи.

— Свети! — рыкнул он Прошке. — И не трясись мне тут!

Действовал старик быстро и сноровисто. Кожа обернулась вокруг трещины. Сверху лег мягкий свинец, обмятый сильными пальцами по форме трубы. Следом пошла медная проволока, витки которой затягивались с чудовищной силой — клещи работали как рычаг.

— Тянись, зараза, тянись! — шептал Кулибин, мешая молитвы Николаю Угоднику с такими загибами, от которых у святых на фресках должны были свернуться уши. — Держи, родимая! Не пущай!

Последний виток. Скрутка. Резкий удар рукояткой, сплющивающий узел.

— Готово! — выдохнул он, утирая пот рукавом. — Свинец в щель вожмется, кожу притрет. Давление сдюжит. До утра простоит, а там хоть потоп. Хе…

Спустившись вниз, мы уставились на прибор. Стрелка манометра затаилась. Падение прекратилось. «Кровь» машины осталась в жилах.

— Спасибо, Иван Петрович. — Я сжал его плечо. — Ты спас…

— Сочтемся, — буркнул он, пряча дрожащие руки в карманы.

Однако технический кризис был лишь половиной беды. Собор напоминал поле битвы после разгрома. Обрезки, медная стружка, куски пакли, битый кирпич — все это плавало в масляных лужах, растоптанных сотнями грязных сапог. Через три часа здесь пройдет Крестный ход. Сюда ступит нога Императора.

Уборщиков нет. Монахи готовятся к литургии, мои мастера валятся с ног, напоминая зомби.

Пронзительный скрип входной двери впустил внутрь клуб морозного пара и снежный вихрь. Из белой мглы материализовалась фигура, укутанная в соболя. За ней маячили двое слуг с огромными корзинами.

Варвара Павловна.

Цепкий взгляд женщины мигом просканировал пространство: грязь, изможденные люди, хаос. Никакого ужаса — расчет кризис-менеджера, оценивающего фронт работ.

— Впечатляет, — ее голос раздался в атмосфере храма не хуже моей команды. — У вас здесь что, Григорий Пантелеич, филиал конюшен или все-таки монтаж небес?

— Варвара… — начал было я, но она уже перехватила инициативу.

Шуба полетела на руки слуге. Осташись в шерстяном платье и фартуке, она развернула бурную деятельность.

— Корзины — на стол! Там пироги. Людей — накормить! Они еле стоят, ветром качает!

Разворот к группе послушников, с любопытством наблюдавших за сценой, был резок.

— А вы чего застыли, отроки? Ждете, пока херувимы с вениками спустятся? А ну, взяли тряпки! Ведра! Песок! Воду греть! Бегом!