Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Отряд (страница 8)

Борис подошел к столу с картой и поднял металлическую фигуру, обозначающую кавалерию. Бровь Бориса вопросительно изогнулась.

— Что с ним? Забыл подать трость? Посмотрел косо? Старик страдает подагрой, оттого и характер у него желчный.

— Нет, — палец постучал по саламандре на набалдашнике. — Дело не в этикете. Наблюдая за Коленкуром на крыльце, я заметил кое-что…

Я всмотрелся в лицо юного князя. Фигурка звякнула, опустившись на столешницу, а сам Борис внимательно на меня смотрел. Его взгляд стал цепким и ожидающим.

— Генерал вел себя… необычно. Так не смотрят на лакея, ожидающего подачки. Так приветствуют старого знакомого. И Жак ответил тем же. Вместо лакейского поклона — сдержанный кивок равного равному.

Подойдя к столу вплотную, я понизил голос до шелеста:

— Какова его лояльность, князь? В наше время старая дружба — товар дорогой. Жак, как я понял, фрацуз, судя по имени. А француз с французом всегда договорятся, особенно если аргументы подкреплены звонкой монетой.

Губы Бориса искривила странная усмешка. Не было ни удивления, ни возмущения, ни пены у рта в защиту «верного слуги».

— Жак? — переспросил он тоном человека, обсуждающего надоевшую осеннюю слякоть. — О да, мастер. Жак предан. Безусловно. Весь вопрос — кому именно.

Внутри меня что-то щелкнуло. Ответ не вписывался в мои расчеты.

— Вы… в курсе?

— Знаю ли я, что мой дворецкий строчит подробные доносы о каждом моем вздохе? О гостях, письмах, неосторожных словах за обедом? — Борис хмыкнул. — Разумеется. Я не слепой. И уж точно не идиот, каким меня удобно считать свету.

Заложив руки за спину, он принялся мерять шагами кабинет, напоминая молодого хищника в клетке.

— Позвольте представить вам Жака де Вильнева. Таково подлинное имя нашего скромного дворецкого. Шевалье, бежавший от гильотины в девяносто третьем. Потеряв поместья в Провансе, семью и родину, он, подобно многим, нашел приют в России.

Остановившись у карты Европы, князь уставился на контуры Франции.

— Жак оказался человеком действия, при дворе Павла Петровича, моего крестного, он быстро нашел применение своим талантам. Близость к Мальтийскому ордену, деликатные поручения… Именно так он и оказался при мне. Наставник, хранитель традиций и… надзиратель.

— Выходит, он слуга Ордена? — предположил я.

— Слишком романтично для нашего времени, — Борис лениво качнул головой. — Орден — это пыльный антиквариат. Жак же — прагматичен. После цареубийства он быстро нашел нового покровителя. Точнее, покровительницу.

Взгляд князя уставился в стену.

— Теперь он собственность Марии Федоровны. Живое наблюдение в моем доме. Цербер, приставленный, дабы юный князь не натворил бед. И плата за такую верность высока. Золото здесь вторично, главное — обещания. Надежда, что при реставрации Бурбонов Россия замолвит словечко, помогая вернуть конфискованные земли.

Вдовствующая императрица? Интересная картинка. Она держит под колпаком и меня, и любую фигуру, способную сделать самостоятельный ход. Юсуповы — слишком мощный клан, чтобы оставлять их без присмотра. А Борис, крестник убитого мужа, требует особого, «материнского» контроля, больше напоминающего тюремный надзор. И его родителя это терпят? Или я чего-то не понимаю?

— Она приставила его еще в моем детстве, — в голосе юноши проскользнула горечь. — «Присматривай за мальчиком, Жак. Он слаб здоровьем». Друзья, мысли, зачатки крамолы — всё ложится на ее стол. Думаете, мне неведомо, как он перебирает бумаги в моем секретере или греет уши у замочной скважины?

— И вы терпите? — изумление было искренним. — И родители терпят? В собственном доме? Вы, князь Юсупов? Почему не вышвырнете его вон?

— Выгнать? — смех Бориса прозвучал неожиданно звонко. — Зачем? Это было бы грубейшей тактической ошибкой, мастер.

Вернувшись в кресло, он взглянул на меня со снисхождением.

— Это политика, Григорий.

Он подался вперед, понизив голос:

— Держать его на коротком поводке выгодно. Через него наверх уходит именно те сведения, которые я хочу скормить Гатчине. Ложные слухи или, наоборот, успокоительная правда. Жак — работает в нужную мне сторону.

Я слушал, и внутренний циник аплодировал стоя. Шестнадцатилетний мальчишка рассуждал как заправский Макиавелли. Живя в стеклянном доме, под прицелом камер наблюдения, он научился монтировать пленку в реальном времени.

— Но Коленкур… — напомнил я, возвращаясь к исходной точке. — Откуда эта фамильярность? Если посол Франции знает, что Жак — человек Императрицы?

— А вот здесь есть нюанс, — кивнул Борис. — Жак ненавидит Наполеона. Лютой, ненавистью эмигранта, у которого корсиканский выскочка украл жизнь. Для него Бонапарт — узурпатор и антихрист. Поэтому я спокоен: на Францию он работать не станет. Бонапарту он меня не продаст.

— Тогда к чему это все на крыльце?

— Вероятно, Коленкур прекрасно осведомлен о досье господина де Вильнева. Дипломаты знают всех. Он понимает, кому служит Жак, и через него передал послание. Не мне. Ей.

— Послание?

— Что Франция бдит. Что им известно о нашей встрече, о покупке вашего времени. Коленкур проиграл торг, но, видимо, желал донести до Гатчины простую мысль: Юсуповы ведут свою игру. Возможно, он просто хочет столкнуть нас лбами. Узнаем из его очередного донесения.

По спине пробежал неприятный холодок. Интрига оказалась многослойной, как луковица, каждый слой был пропитан ядом. Мы находились в эпицентре перекрестного огня. Мария Федоровна, Наполеон, Юсуповы… И посреди этого хаоса — старый дворецкий, служащий всем и никому, кроме призрака погибшей монархии.

— Выходит, дом этот нам не принадлежит, — констатировал я, обводя взглядом роскошную обстановку, которая внезапно показалась декорацией. — Мы здесь лишь гости.

— Формально — стены мои, — пожал плечами Борис. — Но у этих стен есть уши.

Он бросил взгляд на массивную дверь.

Маска избалованного барчука, увлеченно двигающего солдатиков исчезла. Передо мной сидел молодой волчонок, прекрасно знающий законы стаи. Каждое его слово или жест обретали иной вес, пересчитывались по новому курсу.

— Сложно все, — хмыкнул я, — Не думаю, что удержался бы и не вышвырнул чужие уши из своего имения.

— Рассуждаете как ремесленник, Григорий Пантелеич. Сломалось — заменил, испачкалось — отмыл. Но политика — это болото, а не механизм. Здесь грязь — строительный раствор. А изученный враг, чьи повадки известны, полезнее неизвестного друга.

Опершись бедром о столешницу, он скрестил руки на груди.

— Допустим, я увольняю Жака завтра же. Выписываю пенсион, отправляю доживать век в деревню. Результат?

— Мария Федоровна обнаружит, что ослепла на один глаз, — отозвался я.

— Именно. Реакция предсказуема: она пришлет замену. Новую пару глаз и ушей. Молодого, ретивого, абсолютно мне незнакомого. Лакея, чистящего сапоги и шарящего по карманам, пока я сплю. Горничную, стреляющую глазками моим приятелям. Лицо будет новым, угроза — скрытой. Подозревать придется каждого, от кучера до поваренка. Это паранойя, Григорий. Она разъедает рассудок быстрее кислоты.

Борис небрежно махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

— Жак же — враг старый, уютный. Я знаю, что левое ухо у него почти не слышит, и он инстинктивно лезет под правую руку, подавая вино. Знаю, что после пары бокалов доброго бургундского его бдительность падает. Мне знаком его почерк, его слабости и его страхи.

Он еще сильнее понизил голос:

— Главное — я знаю его мотивы. Жак — роялист до мозга костей. Его ненависть к Наполеону абсолютна, это ненависть человека, у которого отобрали титул, землю, короля. Для него Бонапарт — узурпатор, дьявол во плоти. Поэтому в нашей игре с Францией, в танцах с Коленкуром, Жак безопасен. Он скорее откусит себе язык, чем продаст меня людям Императора.

— Зато Императрице он сдаст вас с потрохами, — парировал я, постукивая тростью по паркету. — Каждое слово ляжет в отчет.

— Пусть сдает! — князь пожал плечами с пугающим спокойствием. — В этом и кроется суть моего метода.

Короткий смешок.

— Пусть матушка знает, что балам я предпочитаю книги, а в гостиной держу странноватого ювелира. Это безобидно. Это… убаюкивает. Получая стабильный поток доносов, она пребывает в иллюзии контроля. Думает, что я у нее на ладони, как открытая книга. А значит, копать глубже не станет. Да и слишком юн я в ее глазах.

Борис выдержал театральную паузу.

— И самое важное, мастер. Пока Жак строчит свои кляузы, в Гатчине уверены: в доме Юсуповых не зреет измена. Я могу фрондировать, могу дерзить Александру, но бунт не готовлю. Жак — моя охранная грамота. Выгони я его — и там решат, что мне есть что скрывать по-крупному. Что я готовлю переворот. И тогда в двери постучат уже не новые лакеи…

Я покачал головой, невольно восхищаясь.

— Игра с огнем, князь. Использовать лазутчика как прикрытие — это…

— Это морок. Пока он здесь, я в безопасности.

Взглянув на него, я почувствовал уважение. Высшая школа притворства. Курс выживания при дворе. В свои годы Борис Юсупов уже был политиком, закаленным в интригах.

— Ваша логика безупречна для дворцовых переворотов, — признал я. — Но есть нюанс. Фундаментальный.

Подойдя к карте России, я провел пальцем вдоль Волги.

— Мы затеваем проект, Борис Николаевич, о котором не должна знать даже Императрица. Пока не должна. Завод в Твери, полигон, перевооружение армии… Это не чтение Вольтера под одеялом. И не светская фронда. Это государственная тайна высшего приоритета. В том смысле, что для всех — это прихоть Великой княжны, а для нас — создание нового вида войск.