Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Отряд (страница 42)

Должно быть, мой взгляд был слишком жадным, потому что она усмехнулась краем рта.

— Мастер, вы сейчас похожи на человека, которому вручили клад.

— Клад не бывает настолько точен, — отозвался я.

И это не лесть. Золото в ту минуту волновало меня меньше всего. В моих руках лежал отпечаток формы, с которой можно работать, примерять и править — самый настоящий ювелирный материал.

Когда Беверлей, ворча, унес слепок в соседнюю комнату досыхать на ровной доске, навалилась пустота, которая всегда венчает честно завершенный труд. Пока шло дело, мозг работал на предельном натяжении: не упустить, не передавить, удержать форму, не позволить пустить всё прахом. Но вот главный узел затянут, и внутри делается совсем тихо — будто в мастерской после многочасовой пайки наконец перестали дуть меха.

Екатерина оставалась в кресле. Аннушка бесшумно собирала со стола чашки и полотенца, а Беверлей вернулся и завершал очистку лица пациентки от остатков жира и гипсовой пыли. Вуаль сиротливо лежала на подлокотнике. Маленькая серебряная деталь у брови больше не выглядела инородным телом — напротив, она сидела на коже так естественно, словно именно здесь и ждала своего часа. Кажется все мои дела здесь завершены. Мне нужна моя мастерская, моя лаборатория в поместье.

Мой уход она предугадала раньше, чем я сам успел о нем заявить.

— Стало быть, вы уезжаете, — произнесла она, едва врач отступил от кресла с видом триумфатора.

Я покосился на дорожный ящик, заранее приготовленный у стены для перевозки высохшего слепка, и усмехнулся. Екатерина заметила его раньше, чем заговорила.

— На короткое время, ваше высочество. Мне теперь необходимы тишина, верный стол и право испортить десяток заготовок без свидетелей.

— Жаль, — обронила она. — Я уже начала привыкать к вашим дурным известиям по утрам.

— Полноте. Доктор остается здесь и без меня проследит, чтобы ваша жизнь оставалась такой же беспокойной.

— Сударыня, — сухо вклинился Беверлей, — попрошу не путать мой профессиональный труд с ремесленным зубоскальством. Мастер прав: я вполне способен удержать вас в нужных рамках без его присмотра.

— Вот это-то меня и пугает, — парировала Екатерина.

Сдержанно улыбнувшись, я отвесил поклон чуть глубже обычного и покинул комнату. Сделал я это не столько из вежливости, сколько из осторожности: разговор опасно балансировал на грани, которую мне сегодня переходить не хотелось.

На заводе церемонии не прижились — на них здесь смотрели косо, как на досадную привычку из прошлой жизни. В центральном корпусе царил родной рабочий дух: нагретое дерево, металл, машинное масло и угольная пыль. Здесь пахло большим делом, которое, будучи однажды запущенным, дышит само по себе, даже в пустых помещениях. Кулибина я нашел у длинного верстака. Сидя в своей коляске, старик выглядел сердитым и собранным.

О затее со слепком я говорил ему не раз. Кулибин поначалу морщился, заставлял меня в деталях расписывать технологию, опасаясь, как бы я не угробил ненароком ни пациентку, ни форму. В итоге старик сдался: глаз, мол, всегда готов обмануться в угоду надежде, а гипс врать не станет. С тех пор он ждал результата как обычно ждут вестей из глубокой разведки.

— Ну? — буркнул он вместо приветствия. — Снял?

— Снял.

— И барышню не испортил?

— Это вы у неё при встрече полюбопытствуйте.

Старик фыркнул так характерно, что его усы воинственно дрогнули.

Рядом с ним, воплощая саму серьезность, вытянулся Мирон — худой, внимательный, с трогательным усердием, когда мальчишки пытаются казаться на десятилетие старше. По другую сторону застыл его дядька — кряжистый, немногословный мужик с черепановским упорством во взгляде. Смотреть на таких — чистое ремесленное удовольствие. Рядом суетились еще двое девушек. Лишь спустя мгновение до меня дошло: к Кулибину нагрянули дети — проведать старика, а заодно оценить, во что втянула его судьба на склоне лет. И правильно. Полезно ему. Пусть не воображает, будто он один на белом свете и единственная его родня — шестеренки.

— Слепок хорош? — осведомился Кулибин уже другим тоном.

За это я его и ценил: ни грамма словесной шелухи, только суть.

— Хорош, — подтвердил я. — Можно работать. Ось лица поймал чисто, рубцовая линия видна как на ладони. Теперь всё решают руки.

— Твои руки, — уточнил он.

— И ваши головы. Отсиживаться в покое я не намерен.

Старик одарил меня долгим взглядом.

— Я и не сомневался. Мастер отходит от верстака только тогда, когда уверен в тех, кому оставляет железо. Верно?

— Верно.

— Вот и ладно.

Мирон вдруг выпрямился.

— Деду одному работать не дадим, — веско вставил он.

Голос, правда, подвел — прозвучал слишком тонко для столь суровой угрозы. Дядька его только усмехнулся в усы и добавил уже всерьез:

— Присмотрим, Григорий Пантелеич. Не сумневайтесь.

— Сомневаться не стану. Только не позволяйте ему геройствовать. Этот упрямец и с переломанными ребрами полезет туда, куда молодым соваться страшно.

— Я вам не мешаю? — ворчливо буркнул Кулибин. — Расселись, распоряжаются. Один лечит, другой командует, третий караул несет. Завод еще не вырос, а деда уже на части растащили.

— И поделом, — отрезал я. — Вам это только на пользу.

Он посмотрел на меня с притворной злостью, а затем вдруг хрипло расхохотался. Смех мгновенно сбил ему дыхание. Дядька и Мирон подались вперед, девушки испуганно прижали руки к лицам, но старик властным жестом отогнал их.

— Ступай уже, — выдохнул он, утирая слезу. — Пока я не передумал и не запер тебя здесь еще на месяц. Слепок береги, не сломай по дороге.

Это было его благословение.

Руку я пожал ему крепко. Следом настал черед Мирона.

— Смотри в оба, — вполголоса сказал я мальчишке. — И за дедом приглядывай, и за чертежами. Ты теперь ученик самого знаменитого изобретателя Империи.

Он кивнул с такой торжественностью, что я едва подавил улыбку. Стоявший рядом дядька качнул головой: дескать, всё понял, не извольте беспокоиться.

Во дворе, как и полагается, ждал Иван. Дорожная сумка приторочена, ремни затянуты, ящик со слепком уложен в карету с такой бережностью, будто в нем везли секретные донесения императора. Впрочем, для меня эта ноша сейчас была дороже золота. Иван перехватил мой взгляд и кивнул на багаж. Порядок.

У крыльца собрались Екатерина, Беверлей и Аннушка. Вуаль снова скрывала лицо хозяйки, но теперь она воспринималась не как покров беды, а как жест суровой дисциплины. Беверлей застыл со своей вечной врачебной миной, в которой я теперь отчетливо читал товарищеское расположение. Аннушка стояла спокойно, как и всегда, но взгляд мой теперь цеплялся за детали, прежде ускользавшие.

— Жаль, что уезжаете, — произнесла Екатерина.

— Приходится, ваше высочество. Иначе рискую превратиться в часть дворцового интерьера.

— Не льстите себе. Для мебели вы чересчур колючи.

— Зато функционален.

— Увы.

Беверлей натужно прокашлялся.

— Повторюсь, — начал он, — хоть в этом доме настойчивость и считают дурной английской привычкой. Света — минимум. Ветра — избегать. Повязки — по часам. Мазь наносить тонко. Никакой самодеятельности, сударыня.

— Доктор, — вздохнула Екатерина, — если вы продолжите в том же духе, мой рубец затянется просто из чувства протеста, лишь бы вы замолчали.

Я поклонился британцу.

— Видите, Фома Фомич, без моего прикрытия вы для неё — легкая мишень.

— К тому и шло, — буркнул он.

Затем я повернулся к Аннушке.

— Анна Николаевна, — обращение теперь вышло естественным, без тени былой натяжки. — На вас вся надежда.

Она вскинула взгляд. В нем промелькнуло удивление.

Внутренне я усмехнулся собственной метаморфозе. Поразительно, как быстро умеет «переобуться» сознание, когда наконец замечает очевидное. Но вслух, разумеется, я остался сух.

— Вы держите порядок не хуже доктора, но делаете это тише. Здесь это качество незаменимо.

— Постараюсь, чтобы ваше отсутствие не сочли облегчением, Григорий Пантелеич, — ответила она спокойно, без тени кокетства.

— Почти дружба, — заметил я.