Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Отряд (страница 41)

— Интересно. Это начало…

— И оно обязано им быть, — подтвердил я. — Если эта точка возьмет на себя нагрузку, дальше линия пойдет легче. Если нет — добавим еще одну, исходя из рисунка.

— Вы заранее допускаете возможность неудачи?

— Я допускаю лишь то, что лицо не прощает самоуверенности.

Этот ответ ей понравился.

Беверлей тем временем подготовил кожу у края брови, в стороне от рубца. Зону я выбирал тщательно, именно здесь ткань крепка, а будущий вектор нагрузки ляжет идеально. Мучить шрам новыми раздражениями было бы верхом глупости.

— Предупреждаю сразу, — я наклонился к ней, — любое движение испортит симметрию, и я буду недоволен вами до конца своих дней.

— Вас, мастер, удивительно мало заботит моя боль.

— Напротив. Меня крайне заботит, чтобы она не была напрасной.

Дужку я вводил аккуратно. Медленно, почти не дыша, ощущая пальцами сопротивление живой ткани. Никакой бравады — на лице каждое микронное движение требует больше честности, чем самый изящный жест в мастерской. Екатерина вцепилась в подлокотник и шумно выдохнула, но более ничем себя не выдала.

— Всё? — спросила она спустя секунду.

— Всё.

Закрепив наружную часть и подведя каплю к брови, я отступил.

Вещь заговорила. Издалека — случайный блик, но вблизи — нерв, ось, первая нота будущей формы. Тонкая серебряная дужка у наружного края брови, почти невесомая, с крошечной вытянутой каплей и едва заметной зернью, первая нота будущей драгоценности.

Екатерина подняла руку, остановив палец в миллиметре от металла.

— Ниже. Совсем чуть-чуть. Пусть в нем чувствуется движение. Я не хочу, чтобы он сидел неподвижно, — я хочу, чтобы от него жила вся линия.

Я невольно усмехнулся:

— Ваше высочество, вы — самый опасный заказчик в моей практике.

— А на что вы надеялись, мастер? Что я смиренно приму «полезную гадость» и рассыплюсь в благодарностях?

— Нет. На это я перестал надеяться еще тогда, когда впервые вас увидел.

Так началась настоящая работа. Беверлей ворчал о нашем коллективном безумии, Аннушка в углу внимательно рассматривала наши хитрости, а я смотрел на серебряную каплю и понимал, что в эту минуту необходимость впервые обернулась красотой.

Глава 19

Счет дням после аварии я вел уже не по календарю, а по лицу Екатерины. Так надежнее. Бумага врет легко, кожа — редко. На свежей беде она кричит, на дурном лечении — воспаляется, на грубом рубце — упирается валом. Здесь же лицо, при всей его гневной стати, говорило о том, что опасный разброд миновал. Ткань держится, линии не поползли в те стороны, которых я опасался, щеку не вздуло уродливым мясом, веко не потянуло вниз. Краснота, конечно, была, молодая ткань белой не бывает. Но теперь на этот изъян можно было смотреть взглядом мастера, который готовится работать с материалом.

Беверлей тоже подметил перемены, хотя и выражался на своем врачебном наречии.

— Края спокойны, — буркнул он, выставляя шрам под свет. — Поверхность, разумеется, раздражена, чувствительность сохранится, цвет тоже. Однако худшего развития я ныне не наблюдаю.

— Переведите, — потребовала Екатерина.

Опираясь на трость, я отступил на полшага, чтобы охватить взглядом все лицо целиком.

— Это значит, ваше высочество: форма лица удержалась. Самое грубое мы обошли. Пора заканчивать со спасением и начинать работу.

Она долго смотрела на меня. Потом медленно, без прежней горячности, спросила:

— И что же вам нужно для этой работы?

— Ваше лицо, — ответил я. — Только не живое. Точное.

Беверлей покосился на меня с видом человека, который уже разгадал ход мысли, но желает выяснить, как далеко зайдет чужая наглость.

— Видимо, ему нужен слепок, — пояснил он вместо меня. — И, по правде говоря, я с ним тут согласен.

А это хорошо. Если он подтверждал мою правоту прежде, чем успевал хорошенько поворчать, значит, мысль и впрямь стоящая.

На столе уже ждал утренний задел: лист грубого полотна, небольшой деревянный лоток, чаша с просеянным гипсом, кувшин теплой воды, ложка, мисочка с жирной основой и два мягких полотенца. О фабричной аккуратности тут мечтать не приходилось. Гипс я выбирал обычный, хороший, сухой, без намека на сырость, а потом еще и просеивал через тонкое сито. По моему приказу его дополнительно растерли пестиком для пущего послушания материала. Живая кожа не простит небрежности, которая на мраморе сошла бы за пустяк.

— Предупреждаю сразу, — сказал я, — удовольствие сомнительное. Лицо придется смазать, волосы убрать. Сначала я наложу первый жидкий слой, чтобы взялся рельеф, после него второй, гуще, и укреплю сверху полотном. Иначе форма треснет при снятии. Дышать сможете носом, ноздри я оставлю свободными. Говорить не советую. И дергаться — тоже.

— Вы умеете обнадежить, — отозвалась Екатерина.

— Мой скрытый талант. Я просто редко даю ему волю.

Она села в кресло с высокой спинкой. Укладывать ее я не захотел: лежа человек слишком легко дает голове уйти в сторону, а мне нужна была ось, ровная посадка, спокойная шея. Сидячее положение с опорой казалось вернее. Аннушка без слов принесла еще одну подушку, подложила ее под затылок хозяйки и отошла к правому плечу Екатерины.

Жирную основу я растопил чуть раньше на теплой плитке. В ней не было ничего чудодейственного: мягкий очищенный жир, немного воска, капля масла, чтобы не воняло бойней. Задача состава проста — защитить кожу, брови и линию волос, в которые гипс иначе вцепится с варварской охотой. Естественно шрамы прикрыли чистыми бинтами, чтобы не было контакта с гипсовой основой напрямую.

— Если после этого вы попытаетесь сказать, что я дурно обхожусь с вашим лицом, я оскорблюсь, — предупредил я полушутя.

— Я уже начала подозревать, что вы его любите больше меня самой.

— Я люблю форму, ваше высочество. Она предсказуемее людей.

Я с недавнего времени начал наслаждаться нашей пикировкой. Аннушка убрала волосы назад, Беверлей осторожно прикрыл виски тонкими полосками полотна, чтобы ни один свободный завиток не поселился в гипсе навечно. Пальцами я нанес жирный слой на лоб, щеки, подбородок, по линии бровей и за ушами. Делал это медленно, без торопливости. Здесь каждая мелочь важна. Пропустишь кусочек волоска — и при снятии формы устроишь человеку лишнюю муку. Пожалеешь жира — гипс прилипнет. Дашь слишком много — первый слой поплывет и потеряет точность.

Когда все было готово, Беверлей развел руками.

— Что ж, сударыня. Теперь вам остается только изображать статую.

— Фома Фомич, вы умеете говорить гораздо обиднее мастера.

Гипс я вводил в чашу порциями, тонкой струей, позволяя ему самому напитаться водой. Если бухнуть всё разом, комки обязательно вылезут в самый неподходящий момент. Сначала смесь шла рыхло, неохотно, но вскоре начала тянуться под ложкой послушной массой. Дождавшись нужного мига, когда раствор уже перестал быть водой, но еще не превратился в камень, я повернулся к Екатерине.

— Глаза закройте, — велел я. — И не вздумайте на меня сердиться. Бесполезно.

Первый слой ложился тонко, почти как побелка. Лоб, переносица, щеки, подбородок. Обходя ноздри и губы, я оставлял пути для дыхания, пока Беверлей подчищал лишнее узкой деревянной палочкой. Сначала гипс холодил кожу, но, схватываясь, начинал отдавать едва заметное тепло. Мои руки это знали, Екатерина — чувствовала. Она сидела удивительно неподвижно, лишь однажды пальцы на подлокотнике судорожно сжались. В ту же секунду Аннушка накрыла её ладонь своей.

Первый слой схватился отлично. На белой поверхности проступили скулы, очертания носа, губ и та самая рубцовая плоскость на щеке — переходы, которые ни один рисунок не передаст с такой точностью. Мешкать было нельзя: я быстро замесил вторую порцию, уложил армировку и принялся накладывать полосы тонкого полотна, пропитанные гипсом. Без этого «хребта» снимать форму было бы бессмысленно, тонкая корка с живого лица слетает неохотно и трескается при малейшем усилии.

— Еще немного, — подал голос Беверлей.

— Если я задохнусь, — донеслось сквозь сдержанное дыхание Екатерины, — завещаю вас обоих анатомическому театру.

— Не разговаривайте, — отрезал я. — Весь профиль мне сейчас испортите.

Она тихо фыркнула. Я поправил сбившуюся от разговора форму.

Затянулось ожидание — самая тоскливая часть для пациента и нервная для мастера. Форма тяжелеет, схватывается, лицо под ней требует движения — моргнуть, почесаться, дернуть щекой, но любая мимика сейчас под запретом. Стоя у кресла, я следил за краями слепка, осторожно проверяя пальцем степень готовности.

Наконец я кивнул:

— Пора.

Снимать форму с живого человека — работа вдвое деликатнее наложения. Сначала нужно ослабить край у виска, затем у подбородка, после — осторожно подвести палец под самый тонкий участок, впуская внутрь воздух. Дернешь резко — сорвешь половину брови вместе с репутацией. Будешь мямлить — гипс прилипнет намертво. Я действовал медленно, Беверлей страховал голову. В какой-то миг белая корка отошла вся целиком.

Сжимая форму в руках, я ощущал себя рыбаком, вытянувшим из воды редчайший улов, и еще не верил своей удаче.

Там было всё превосходно, и лоб, и нос, и линия губ. Геометрия лица и рубец. Мелкие нюансы, на которые живому человеку смотреть больно, а мастеру необходимо знать назубок.

— Ну? — спросила Екатерина, пока Беверлей очищал её кожу теплым полотенцем.