Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Отряд (страница 19)

Гвардейцы Преображенского полка потянули створки высоких дверей. Я зашел в зал, щурясь от света.

Окна залиты солнцем, но внутри холодновато. В центре огромного пространства, за длинным столом, восседал синклит, вершащий судьбы Империи. Словно на Страшном суде.

Во главе — Александр I.

Император положил руки на сукно. Он был осунувшийся, тени под глазами выдавали бессонные ночи. Куда делся «ангел» с его знаменитой улыбкой сфинкса? Передо мной сидел монарх. В напряженной позе читался разлом: ярость брата боролась с прагматизмом правителя. Он понимает цену прогресса, но обязан найти и покарать виновных.

По правую руку, в глубоком кресле — Вдовствующая императрица Мария Федоровна. Черный траур, ни единого украшения, кроме простого золотого креста. Лицо — мраморный барельеф скорби. Едва я вошел, она вскинула взгляд, и меня словно пригвоздили. Ни следа той благосклонности, с которой она вручала мне вензель. Для нее я — полуубийца. Чужак, втершийся в доверие и покалечивший дочь. Кажется, все кончено. Мое наставничество, титул, будущее — все сгорело в овраге вместе с машиной.

Далее — остальные.

Генерал Ермолов. Спокоен, собран, лицо — служебная маска.

Михаил Сперанский. Он сидел прямо, сплетя тонкие пальцы. Постарел, сдал. Блеснувшие стекла очков на миг встретились с моими глазами — там плескалась тревога. Если полетит моя голова, консерваторы, почуяв кровь, сожрут и его.

И граф Аракчеев. «Змей». Откинулся на спинку стула, на тонких, бескровных губах змеится улыбка триумфатора. Он ждал этого. Момента, чтобы растоптать «выскочку», уничтожить «бесовские машины» и доказать, что старые порядки — единственно верные.

В самом конце стола — сюрприз. Борис Юсупов.

Я тщетно искал глазами старого князя — видимо, шестнадцатилетний сын настоял на своем представительстве.

Борис был бледен, но держался с поразительным достоинством. Спина ровная, лицо замкнутое. Он смотрел на меня как на соратника, попавшего в беду. Мальчишка пришел вызволять соратника.

Вдоль стен замерли зрители — генералы, министры, цвет двора, жаждущий зрелища падения фаворита. Их было немного.

— Саламандра доставлен, Ваше Императорское Величество, — отчеканил офицер конвоя.

Александр медленно кивнул, глядя сквозь меня.

— Приступайте, генерал, — голос Императора звучал будто простуженно.

Ермолов поднялся, раскрывая папку. Его густой бас заполнил зал.

— Ваше Величество, господа члены комиссии. Следствие по делу о катастрофе на Тверском тракте завершено. Факты таковы.

Генерал рубил фразы, отсекая эмоции.

— Двадцатого числа сего месяца на Тверской мануфактуре собран опытный образец самобеглого экипажа. Главный механик Кулибин доложил о готовности, настаивая на полигонных испытаниях. Вопреки отказа механика, по прямому требованию Великой княжны Екатерины Павловны, выезд состоялся немедленно.

По рядам пробежал шелест. Мария Федоровна вцепилась в подлокотники. Правда о своенравии дочери ее не удивила, но видимо была неожиданностью, что ее озвучили. Ей явно было нечем крыть этот момент.

— Исправность машины подтверждена мастерами, — бас Ермолова не дрогнул. — Скорость движения была высокой. На повороте у Черного ручья экипаж опрокинулся.

Стало тихо.

— Злого умысла в действиях конструкторов — мастера Саламандры и механика Кулибина — следствие не усматривает. Причина катастрофы кроется в стечении обстоятельств: превышение скорости, сложный рельеф и… — генерал на мгновение замер, но тут же закончил с армейской прямотой: — Вероятное вмешательство седока в управление.

По залу прокатился сдавленный вздох. Ермолов переступил черту. Обвинить сестру Императора, пусть и косвенно — нужно было иметь не только смелость.

— Механик Кулибин, пребывая в тяжелом состоянии, берет вину на себя. Показания конвоя свидетельствуют об обратном. Машина рыскала, поведение седока отмечено как… беспокойное.

Папка в руках генерала захлопнулась с хлопком.

— Вывод следствия: трагедия произошла вследствие ошибок действия экипажа. Конструктивный дефект отсутствует.

Ермолов опустился в кресло. Гнетущая тишина вызывала мурашки по коже.

В этот момент послышался резкий скрип отодвигаемого стула. Аракчеев взвился с места.

— Ошибки действия экипажа? — прошипел он, впиваясь взглядом в генерала. — Вы о чем говорите, Алексей Петрович? О каких ошибках может идти речь, когда мы имеем дело с дьявольщиной?

Граф обвел зал горящим взглядом инквизитора.

— Взгляните! — костлявый палец нацелился мне в грудь. — Этот человек принес в Россию заразу. Он строит автомотоны-убийцы. Он лезет своим умом в сферы, ему неположенные. В строю каждый солдат знает свой маневр. А здесь что? Хаос! Скорость! Безумие!

Аракчеев нависал над зеленым сукном.

— Ваше Величество, здесь нет места случайности. Это закономерность. Прогресс, которым нас пичкают эти «мастера» — прямая дорога в бездну. Машина противна естеству! Лошадь — тварь Божья, понятная, послушная. А эта железная страхолюдина порождена человеческой гордыней!

Граф сжал кулак.

— Мы потеряли покой. Мы едва не похоронили Великую княжну. Ради чего? Ради бесовской игрушки? Ради того, чтобы обогнать ветер? Куда мы спешим, государь? В преисподнюю?

Он поднял кулак в мою сторону. В его глазах плескалась ненависть.

— Завод предать огню. Чертежи уничтожить. А виновных… Тех, кто соблазнил княжну этой ересью, кто вложил в ее голову мысль о «новой силе»… Их место в Сибири. В кандалах. В назидание другим любителям играть с огнем.

— Я поддерживаю графа.

Холодный голос Марии Федоровны заставил Аракчеева умолкнуть. Она даже не встала — вдовствующей императрице это без надобности. Ее слова слышались мне, как комья мерзлой земли на крышку гроба.

— Моя дочь изувечена. Ее красота, ее будущее… все разбито. Вина лежит не на выжившем из ума старике-механике. Виновен идейный вдохновитель. Вина на том, кто подарил ей эту проклятую мечту о скорости.

Тяжелый взгляд матери Императора пригвоздил меня к месту.

— Вы, мастер, лишили меня покоя. Вы отняли у моей дочери лицо. Никакие оправдания не вернут утраченного. Это зло должно быть искоренено.

А вот и окончательный вердикт. Внутри все оцепенело. Она не простит. И уничтожит меня.

Александр молчал. В его взгляде читалась борьба: доводы разума от Ермолова против материнского крика и фанатизма Аракчеева. Весы колебались.

Взгляд Александра не метал молнии, подобно Аракчееву, и не замораживал, как взор матери. В глазах Императора была видна усталость человека, разрываемого выбором между сентиментальностью и государственной пользой.

— Что скажете в свое оправдание, Саламандра? — тихий голос монарха легко перекрыл шум зала. — Граф Аракчеев называет вас злом. Вдовствующая Императрица видит корень бед. Опровергните это? Или признаете вину?

Борис Юсупов сжал кулаки, Ермолов смотрел с одобрением старого солдата, Сперанский — с тревогой.

Я понял стопку исписанных листов.

— Оправдания — удел слабых, Ваше Императорское Величество, — была не была, достали уже. — Я признаю вину.

Шепот прошел по рядам. Аракчеев победно откинулся на спинку стула, Мария Федоровна едва заметно кивнула, ставя точку в приговоре. Преступник сознался.

— Вина на мне, — продолжил я. — Однако заключается она в том, что я породил силу, но не дал ей правил.

Я показательно протянул вперед листы. Сзади подбежал конвоир и схватил листы. С разрешения Александра, их положили ему на стол. Я продолжил:

— Господа, мы столкнулись с новой реальностью. Мы привыкли, что природа прощает ошибки. Лошадь, будучи живым существом, чувствует дорогу и остановится перед обрывом, даже если кучер пьян или безумен. С механизмами иначе. Машина есть энергия, закованная в металл и подчиненная рычагам. Ей неведома жалость, чужда усталость, а легкомыслия она не прощает. Направьте ее в пропасть — и она ухнет туда.

Взгляд скользнул по лицам генералов и министров. Они слушали.

— Мы пытались управлять новой мощью старыми методами. Сели в сложнейший агрегат, как в прогулочную коляску, и поехали на «прогулку». А это роковая, кровавая оплошность. Механизм требует дисциплины. Такой же жесткой и неумолимой, как артиллерия.

При слове «артиллерия» Аракчеев дернулся. Я заговорил на его языке.

— Эти строки написаны мной, — я указал листы. — Здесь не прошение о помиловании. «Устав». Устав обращения с механическими экипажами.

Перечислять пункты о ремнях и проверках не имело смысла. Важна суть.

— К подобной технике нельзя подпускать новичка, сколь бы знатен он ни был. Водитель — не лакей, а офицер, несущий ответственность за жизни. Скорость — это оружие. Неумелый стрелок убьет им себя, а не врага.

Александр пробежался глазами по строкам.

— Прогресс требует жертв, Ваше Величество, — я вздохнул. — Жестокая правда. Петр Великий строил флот, и корабли тонули, люди гибли тысячами. Первые пушки разрывало на испытаниях, калеча канониров. Разве мы отказались от флота? Разве вернулись к лукам?

Раз Аракчеев так остро реагирует, то буду бить по ему.

— Граф утверждает, что машины противны природе. Но разве пушка — природное явление? Разве порох растет на деревьях? Нет. Это творение разума, укрощающего стихию. Когда орудие разрывается, мы не проклинаем его как дьявольщину. Мы утолщаем ствол, либо качество металла. Меняем состав пороха. Пишем правила для канониров: «Не стой под дулом», «Чисти банником». Мы учимся управлять силой, вместо того чтобы бежать от нее.