Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Отряд (страница 18)

Выдох облегчения вырвался из груди. Юсуповы. Мои союзники действовали, пока я гнил в подвале. Спасая княжну, они спасали и меня. Да и себя, наверное.

— Это еще не все новости, — Ермолов плеснул себе вина. — В Москве переполох, мастер. И причина — ваша скромная персона. Сперанский взял губернатора в оборот, прикрываясь «частным визитом», и прозрачно намекает на столичную ревизию, если с головы Саламандры упадет хоть волос. А граф Толстой пошел еще дальше — едва не взял штурмом канцелярию. Привел своих «волкодавов», Давыдова и Бенкендорфа, и устроил чиновникам такой разнос, что те до сих пор заикаются. Причем просто так, без конкретных претензий. Но все всё понимают.

Генерал покачал головой, правда глаза его смеялись.

— Друзья у вас сильные, Григорий. И верные. Сперанский явно что-то знает или догадывается. Боится, что вас уберут по-тихому — «попытка к бегству», «сердечный удар»… Ваши недоброжелатели только и ждут момента. Но пока следствие в моих руках — самосуда не будет.

К горлу подступил ком. За меня дрались, рискуя карьерой и положением. Это придавало сил.

Но оставался Кулибин.

— Алексей Петрович, — твердо произнес я. — Я ценю помощь друзей и вашу прямоту. Но принять жертву Ивана Петровича не могу.

— Что вы имеете в виду?

— Правду. Кулибин лжет, выгораживая меня и… В общем, вины на нем нет. Виноват я.

Бровь генерала удивленно поползла вверх.

— Вы? Находясь в сотнях верст, в Архангельском?

— Я автор проекта. Завод — моя идея. Я заразил этой мыслью княжну. Я настоял на постройке завода в Твери, и ответственность за все лежит на мне.

Я встал.

— Судите меня. Пусть Кулибин останется в истории героем-изобретателем, пострадавшим за науку. А я отвечу и за железо, и за кровь Романовых.

Ермолов изучал меня тяжелым взглядом. Он видел человека чести. Офицера по духу. Да, в этом веке я перенял то, что не нужно перенимать, наверное. Но по-другому я не мог. Даже не являясь здесь дворянином, сам дух чести и справедливости впитывался в кожу. Нет, тут не было идеального и справедливого мира, все как и в моем времени, с теми же болячками. Вот только концентрация правды, справедливости, чести… здесь была мощная. И я не мог не пронести все это через себя.

— Благородно, — наконец произнес он. — И непроходимо глупо.

— Почему?

— Потому что такая правда никому не нужна. Ни Государю, ни мне, ни России. Упечем вас на каторгу — и кто будет строить новые машины? Кто продолжит делать ювелирные шедевры, гремящие на весь мир? Кто выучит наследников?

Он поднялся, обогнул стол и подошел вплотную, положив ладонь мне на плечо. Я встал.

— Не усложняйте, мастер. Старик хочет вас спасти. Это его выбор, его право на достойный конец жизни. Не лишайте его этого. Он прожил долгую жизнь и хочет уйти, зная, что дело его рук не умрет. Если сядете вы — его жертва станет бессмысленной. Завод закроют, чертежи сожгут, имя забудут. Такого исхода вы хотите?

Я молчал. Генерал бил в самое больное место.

— К тому же… — продолжил он мягче. — Решать все равно Императору. Я напишу честный доклад. Укажу, что машина была опытной, риск — неизбежным, а злого умысла не было и в помине. Дальше все зависит от воли Александра. И от того, насколько он дорожит будущим.

— Шанс есть?

— Шанс есть всегда, пока крышка гроба не заколочена, — усмехнулся Ермолов. — А вы слишком живой и слишком полезный, чтобы вас не учитывать.

Он глянул на часы.

— Время. Мне пора за доклад. Вас отведут обратно, но не в подвал. Я распоряжусь насчет нормальной комнаты, чернил и бумаги. Пишите, Григорий. Пишите всё: о машинах, о заводе, о выгоде для Отечества. Это станет вашей лучшей защитой.

— Спасибо, Алексей Петрович.

Рукопожатие вышло крепким. Передо мной стоял возможно, главный столп моей новой жизни. Если этой жизни суждено продолжиться.

Конвоир ждал у дверей.

Обратный путь уже не напоминал дорогу на эшафот. За спиной стоял мощный тыл, а душу радовал сам Ермолов. Да, ситуация оставалась критической, зато не столь безнадежной.

Эх, Толя-Толя, угораздило же вляпаться…

Глава 9

Потеряв счет дням, я ощутил время иначе. Чистая постель и свечи не принесли облегчения — изоляция стала лишь острее. Вокруг, за стенами моей «темницы», кипели страсти. Здесь же царила зловещая тишина перед оглашением приговора.

На столе, единственном предмете роскоши в этой монашеской келье, лежала папка. Подарок Ермолова. Генерал сдержал слово, вооружив меня информацией — единственное, что сейчас имело значение.

Откинув обложку, я вдохнул запах чернил. Скупые строки показаний: уланы из конвоя, крестьяне, крестившиеся на «огненную колесницу», сам Кулибин, чьи слова лекарь записывал в моменты просветления. Перед глазами вставала схема катастрофы.

«…Машина двигалась по тракту со скоростью, превышающей галоп верховой лошади…» — вывел поручик из улан.

Воображение дорисовало детали. Двадцать- тридцать верст в час по разбитой грунтовке. На жесткой, непроверенной подвеске. На прототипе, собранном буквально вчера. Самоубийство. Лошадь — живая, она чувствует дорогу, притормаживает перед ямой. Машина слепа. Она летит вперед, пожирая топливо, безразличная к тому, что ждет за поворотом.

Я достал свою авторучку. И на обратной стороне листа вывел:

«Устав обращения с механическими экипажами».

Пункт первый. Испытания.

«Допуск новой машины к дорогам возможен исключительно после прохождения заводских испытаний. Минимальный пробег — сто верст на закрытом полигоне. При первых выездах скорость ограничивается механически».

Перевернув страницу, я наткнулся на показания крестьянина Архипа: «Барыня руками махала, на старика кричала… А потом телегу повело».

Картина прояснилась. Екатерина мешала. Никто об этом прямо не говорит, но слишком много факторов говорит о том, что не мог Кулибин разбить свое детище. То есть, причина крылась в человеческом факторе. В карете пассажир волен кричать на кучера, хоть зонтиком его колотить — лошади вывезут. В машине водитель — неотъемлемая часть механизма. Случайный толчок в плечо мгновенно передается на руль.

Пункт второй. Дисциплина в кабине.

«Водитель механического экипажа во время движения — лицо неприкосновенное. Ему подчиняются все находящиеся на борту, невзирая на чины и звания. Любое вмешательство в управление, отвлечение разговорами или действиями строжайше запрещено».

Я понимал, какой дерзостью это выглядит на бумаге. Запретить Императорам помыкать собственными шоферами? Но физике плевать на табель о рангах. Желающим ездить быстро придется смириться.

Дальше шел осмотр места крушения. Интересные подробности, если добавить выдержки из показаний самого Кулибина.

Ремень, кусок кожи, который я заставил Кулибина поставить, и который Екатерина отвергла, иначе не вылетела бы из кабины. Старику он спас жизнь. Княжну покалечило его отсутствие.

Пункт третий. Фиксация.

«Использование удерживающих ремней обязательно для всех лиц, находящихся в движущемся экипаже. Начало движения без оного строго воспрещается».

Пока перо ручки скрипело по бумаге, я увлекся моделированием ситуации.

Самобеглая коляска — иная сущность, нежели карета без лошадей. Она требует знаний, не кнута. Тут нужна дисциплина вместо лихости.

Кулибин, будучи в преклонных годах, не обладал достаточной физической силой для удержания рулевого колеса на ухабах…

Водитель — не дремлющий на облучке извозчик. Это оператор сложной машины, от которого требуются рефлексы, сила и знание физики, этому ремеслу необходимо учиться.

Пункт четвертый. Квалификация.

«К управлению допускаются только лица, прошедшие полный курс обучения, изучившие устройство машины и сдавшие экзамен на мастерство вождения. Вводится звание „водитель-механик“».

Три листа убористого текста легли на стол. Регламент осмотра тормозов, правила прохождения виражей — рождался кодекс, написанный кровью.

Написанное представляло собой свод правил, философию грядущего века. В мире машин русскому «авось» места не оставалось. Техника карает за неуважение смертью.

Отложив ручку, я дал чернилам высохнуть.

Если удастся донести эту мысль до Комиссии… Доказать, что трагедия случилась из-за нашего невежества, из-за попытки обращаться со сложнейшим механизмом как с игрушкой… Тогда появится шанс на спасение собственной шкуры — хотя тут уж как Бог даст. Зато появится шанс спасти завод, и дело, спасти то будущее.

Подойдя к окну, я смотрел, как сгущаются сумерки. Волнение улеглось. Хаос катастрофы удалось загнать в жесткую структуру правил. Оставалось предъявить этот счет веку, который еще совершенно не готов платить.

На следующий день, с первым лучом солнца, на пороге возник тот же офицер, что вел допрос. Но нем был парадный мундир, лицо каменное, будто он принес манифест о войне.

— Мастер Саламандра, — буркнул он, не переступая порога. — Пора. Комиссия в сборе. Государь ждет.

Я сгреб со стола стопку исписанных листов и тяжело поднялся. Затекшие ноги слушались плохо. Хромать нельзя. Жертв здесь съедают.

Маршрут конвоя вел через парадную генерал-губернаторского дома. Зеркала в золоченых рамах, ковры, глотающие звук шагов. Лакеи в ливреях стояли у стен, словно мебель. Все это походило на светский раут, а главным блюдом, поданным на серебряном подносе, назначили меня.