Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 19)
— Прошка? — спросил я помогая ему устоять на ногах.
Сплюнув в сторону вязкую черную слюну, Давыдов с трудом выдавил:
— Со мной крутился… Отправил его в буфетную… за лакеем… там никого…
Так, буфетная. Парнишка выполнял приказ Давыдова. Видимо, пожар отрезал его от нас.
Требовалось срочно рассчитать маршрут.
Зал. За ним — буфетная, переходящая в служебный коридор к кухне. При возгорании парадной части прямой путь полностью отрезан. Остаются варианты проникновения со стороны черного хода или продвижение по левой стене вдоль массивных шкафов, при условии их сохранности. Рваные полосы дыма явно указывали на наличие сквозняка: распахнутые в панике двери щедро питали пламя кислородом. Оставалось надеяться на чью-то догадливость закрыть хотя бы часть проемов.
Сдернув со стула мокрую скатерть, я оторвал широкий кусок и сложил ткань в несколько слоев.
— Воды! — рявкнул ближайшему лакею.
Тот поспешно подставил ведро. Щедро смочив импровизированный фильтр и отжав лишнюю влагу, я туго обмотал лицо. Дышать стало тяжело, зато в легкие перестал поступать раскаленный пепел. Главную угрозу на пожаре всегда представляет именно угарный газ. Открытое пламя легко обойти по дуге, удушливая же гарь убивает незаметно и стремительно.
— Идущим внутрь — закрыть лица мокрым тряпьем! — скомандовал я, заметив немногих, кто пытался проверить в пламени наличие людей. Из-за повязки голос прозвучал глухо. — Передвигаться пригнувшись.
Остолбеневший дворовый продолжал хлопать глазами. Пришлось сопроводить приказ жестами: палец на повязку, указание на ведро, резкий взмах вниз, к полу. Инструкция дошла до него. Парень метнулся к остаткам скатерти, Давыдов тут же подхватил инициативу, копируя действия.
— Денис, нужна помощь, — скомандовал я гусару. — Держи оцепление. Заблокируй проход для зевак.
Давыдов, утирая слезящиеся глаза, задумался, взглянул на меня, потом на пламя, но повиновался. Его текущее физическое состояние делало возвращение в пекло самоубийством; а здесь от него требовалось всего лишь поддерживать порядок.
— Остерегайся правого шкафа, — прохрипел он мне на прощание. — Держись левее…
Я схватил ведро и облился под удивленный взгляд слуги. За моей спиной сформировалась рабочая суета. Часть прислуги грамотно эвакуировала женщин, другие растаскивали влажные ковры. Попытку одного из энтузиастов сунуться с ведром в полыхающий зал Толстой пресек громовым рыком, едва не заставив бедолагу выронить тару. Идеально. Занятая делом команда давала особняку дополнительные минуты жизни.
Опустившись на корточки у служебного прохода, я приложил ладонь к половицам. Дерево ощутимо нагрелось. Перекрытия еще держали термический удар, защищая нас от превращения этажа в раскаленную жаровню, однако температура неуклонно росла. Ощупывание стены дало дополнительные данные: сухая штукатурка отдавала теплом сильнее ближе к углу. Воздушный поток уверенно тянул справа налево. Очевидно, выбитая дверь зала превратила коридор в аэродинамическую трубу. Продвижение возможно исключительно ползком.
Впереди зияла преисподняя. Привычные интерьеры скрылись за плотной пеленой угара, расцвеченной в глубине зловещими рыжими всполохами. Волна жара болезненно обжигала роговицу и открытые участки кожи. Из недр коридора донесся характерный треск пожираемого огнем массива — сдавалась тяжелая дверная коробка или крупный шкаф. Несущие конструкции готовились обрушиться с минуты на минуту.
— Прошка! — рявкнул я.
В ответ рев пламени.
Заткнув за пояс запасной влажный лоскут, я пригнулся почти к самым коленям. Жадный вдох через импровизированный респиратор отозвался болезненным першением в горле. Вполне терпимо. На первое время хватит.
Плотно прижимаясь к левой стене, я нырнул в ядовитое облако. Окружающая реальность мгновенно схлопнулась до трех элементов: раскаленные половицы, слепая чернота впереди и мысленная карта маршрута к буфетной.
Уютный особняк окончательно прекратил свое существование, превратившись в раскаленную аэродинамическую трубу, забитую гарью. Любой предмет интерьера теперь работал на уничтожение. Тлеющий ковер исправно аккумулировал жар. Тяжелые портьеры впереди весело трещали, щедро питая разгорающееся пламя, распахнутые двери обеспечивали идеальную тягу. Воздух стремительно выгорал.
Скользя ладонью по левой стене, я двинулся вперед.
Раз. Два. Три.
Спешка в подобном пекле гарантирует смерть: запнешься об упавшую мебель, инстинктивно сделаешь глубокий вдох — и легкие сгорят изнутри. Приходилось отсчитывать каждый метр, словно передвигаясь вслепую по ювелирной мастерской среди хрупкого инструмента. Разница заключалась только в цене ошибки.
Едкий смог буквально пожирал пространство. Видимость упала до трех шагов, превратив окружение в мутное рыжее марево. Изуродованные огнем предметы угадывались с трудом. Завалился набок подгоревший столик с подломленной ножкой. Сверху свисали лохмотья тлеющей бахромы. Ботинок едва миновал россыпь острых осколков от разбитого блюда. Роскошный интерьер плавился, превращаясь в шлак.
Справа, из-за запертой двери, донесся истошный двойной вопль, тут же оборвавшийся жуткой тишиной. Ресурс эмпатии пришлось отключить принудительно. Распылять внимание сейчас самоубийствено. Мой внутренний компас был зафиксирован на единственной цели: Прошка.
Очередной хриплый окрик потонул в реве пламени. Гудящая тяга пережевывала любые звуки. Никакого отклика.
Пальцы нащупали обгоревшую дверную колоду. Цель близка. Раскаленная влажная ткань на лице окончательно пропиталась копотью, превратившись из фильтра в кляп. Дышать приходилось микроскопическими порциями: короткий вдох — пауза — следующий вдох.
Из мглы вынырнули силуэты перевернутой бутылки и брошенного подноса.
Следом показался сам Прошка.
Мальчишка лежал у стены в неестественной позе, подвернув под себя руку, словно присел перевести дух и мгновенно отключился. Я постарался успокоиться, чтобы сдержать радостные возгласы. Кислорода мало. Это хорошо, что у меня есть навык задерживать дыхание — тремор от ранения «научил».
Подтянувшись к парнишке, я сильно тряхнул его за плечо.
Безрезультатно.
Пальцы нащупали сонную артерию, ухо прижалось к приоткрытым губам. Ничего не понятно во всем этом треске и жаре. Интуиция подсказывала, что он жив. Остальное не имеет значения. Да и не хотелось мне думать, что мальчишка мертв.
Выдернув из-за пояса запасной лоскут ткани, я наскоро соорудил ему повязку на лицо. Обожженные пальцы с трудом завязали узел. Температура давно перевалила за критическую отметку. Подхватив обмякшее тело под мышки, я попытался подняться. Тащить его на руках оказалось физически невозможно: лишенный сознания человек выскальзывает из любого захвата. Пришлось перекинуть парня через плечо, словно куль с бесценным, но крайне неудобным грузом.
Организм немедленно выставил счет за перегрузку. Позвоночник хрустнул под тяжестью, икроножные мышцы свело тупой судорогой, периферическое зрение заволокло черной пеленой. Впечатавшись свободным плечом в стену, я сжал зубы, переждал приступ слабости и двинулся в обратный путь. Он был в разы тяжелее.
Добавленный вес и стоячая поза выжимают последние соки. С Прошкой на плече горизонт планирования сжался до одной цели — переставлять ноги, игнорируя желание упасть и остаться здесь навсегда.
Шаг.
Еще один.
Опора на стену.
Где-то под потолком с пугающим треском лопнула балка, окатив нас свежей порцией термического удара. Согнувшись под тяжестью ноши в три погибели, я упрямо полз вперед. Оборачиваться запрещено. Позади стремительно разрастался филиал ада, любая трата времени на оценку ущерба грозила стать фатальной.
Упомянутый Давыдовым шкаф обрушился максимально подло, перегородив коридор массивным дубовым ребром. С размаху впечатавшись в него, я едва удержал равновесие. Пришлось втискиваться в узкую щель, обдирая плечи. Обмякший Прошка опасно накренился. В попытке перехватить сползающее тело, моя правая ладонь намертво припечаталась к раскаленной металлической фурнитуре. Дикая боль прошила руку. Зарычав сквозь повязку, я отдернул кисть и продолжил протискиваться боком.
Внезапно Прошка зашелся кашлем.
Это слабое движение подействовала на меня отрезвляюще, адреналин зашкаливал.
— Отличная работа, — просипел я. — Давай. Качай легкие.
Очередной спазм оказался громче предыдущего. Мотивации для рывка к выходу прибавилось стократно.
Спасительный просвет формировался мучительно медленно. Плотная черная взвесь постепенно сменилась грязно-серой дымкой, в которой начали угадываться очертания дверного проема. Организм сбоил: высохшая от невыносимого жара повязка перестала пропускать кислород. Глаза обильно слезились от едкого дыма, вымывая сажу. Чувствительность нервных окончаний упала до нуля.
Критический сбой произошел на самом финише.
Сапог предательски заскользил по залитому чем-то паркету. Опорное колено подломилось, отправляя меня в нокаут, пространство резко накренилось. Успев сгруппироваться для защиты падающего мальчишки, я приготовился к жесткому удару об пол. Наперерез из мглы метнулась мощная тень.
Чужие руки уверенно перехватили мою ношу. Крепкая хватка зафиксировала плечо, не давая рухнуть.
— Сюда его!
Толстой. Вернулся.
Хриплый, рычащий баритон графа лишился малейших следов великосветского лоска. Сцепившие Прошку пальцы разжались сами собой вследствие полнейшего истощения. Граф потащил нас к выходу.