Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 10)

Да уж. Сперанский презентовал меня как эффективный инструмент, «новую голову», способную переварить хаос.

— Истинно так, — Ермолов поддержал его в своей рубящей манере. — Выдумщиков у нас в избытке, как и прожектеров всех мастей. Но людей, способных родить идею и дожать ее до воплощения, заставив ленивых работать как надо — их единицы.

— В особенности, если ему посчастливилось один раз сорвать куш, — ледяным тоном вставил Георг.

Георг говорил редко, но каждая его фраза была с негативным уклоном. Он методично бил в уязвимое место, метил в самую суть — в риск принять разовый успех за гарантию долгосрочной профпригодности.

— Я бы поостерегся, — продолжил он, — делать далеко идущие выводы на основании одного эффектного вечера. Блеск в свете ламп не гарантирует надежности в поле. А без надежности любая затея в армии превращается в ничто.

Георг выступал как прагматик, не желающий покупать кота в мешке, как бы красиво тот ни был упакован. И в этой логике ему было не отказать.

Я не спешил с ответом.

— Никто не призывает к слепой вере, — мягко парировал Сперанский. — Суть в другом. Свежий взгляд бесценен уже тем, что вскрывает нарывы там, где остальные привыкли видеть лишь здоровую кожу.

— Свежий взгляд, — парировал Георг, — имеет досадное свойство: он слишком любуется собственной новизной.

Ермолов хмыкнул, вновь потирая подбородок:

— А взгляд замыленный, ваше высочество, грешит любовью к старым прорехам лишь потому, что они родные и привычные.

Я заметил, как Барклай едва уловимым движением бровей зафиксировал этот обмен любезностями.

— Его высочество зрит в корень, — произнес я. — Эффект ничего не доказывает. Более того, в серьезном производстве он вреден. Если вещь начинают ценить за внешнюю стать, а не за исправную службу — она обречена.

Георг смерил меня тяжелым взглядом:

— Неужели вы лишены обычного человеческого тщеславия и не любуетесь своими победами?

— Отнюдь. Я не святой и не лишен гордости. Однако удача, не подкрепленная расчетом, быстро вырождается в опасную глупость. Порой — в фатальную.

Ермолов усмехнулся:

— Пожалуй, это уже похоже на правду.

— Новизна сама по себе — пустой звук, — продолжил я. — Пока механизм не прошел через испытания и не выдержал самого скотского обращения, рассуждать о его годности бессмысленно. Гнилой образец, честно показавший свои слабые места, вызывает у меня больше уважения, чем самый складный трактат о будущих победах.

Сперанский махнул головой, соглашаясь.

Барклай произнес:

— Вы признаете, что единственным мерилом должна стать независимая проверка, а не ваши заверения?

— Именно так, ваше превосходительство.

— Хорошо.

Я не понял что значит это «хорошо». Могу только догадываться, что генералитет присматривался: гожусь ли я на роль человека нового типа, кого можно бросить в прорыв, когда старые методы окончательно перестанут работать.

Война не упоминалась вслух. Но что-то такое витало в воздухе. Барклая, Сперанского и Ермолова не волновал мой завод сам по себе. Их пугало, что огромная имперская машина со всей своей тяжестью и неповоротливостью может просто не успеть за ходом истории. Они искали тех, кто мыслит конкретными результатами.

— Нет нужды во всем соглашаться с человеком, чтобы использовать его таланты, — добавил Сперанский, переводя дух. — Иногда достаточно того, что он видит брешь в обороне раньше остальных.

— И при этом не тратит время на пустую болтовню, — пробурчал Ермолов.

Георг оставил последнее слово за собой:

— Полезность еще предстоит доказать.

Взгляд Барклая изменился.

— Это и требовалось прояснить, — заключил он.

Я стоял перед ними и невольно начал думать, что в этом тесном кабинете, меня только что примерили к задачам совсем иного масштаба. Сперанский и Ермолов толкали меня в неизвестность, Георг страховал их от ошибок, а Барклай принимал окончательное решение: стою ли я риска.

И судя по тишине, ответ их больше пугал, чем радовал. Слишком уж не ко времени наверху стали искать людей, способных думать на языке эффективности.

Выдержав паузу, Барклай подвел черту:

— Благодарю, мастер. Мы услышали то, что нам нужно было. На этом всё.

Все? И к чему тогда весь этот допрос? Заметив легкую улыбку Сперанского, у меня появилась уверенность в том, что скоро меня пригласят к нему. Надеюсь тогда я получу ответы.

Я отвесил вежливый поклон. Сперанский поднялся первым, за ним, словно пружина, выпрямился Ермолов. Георг помедлил секунду, прежде чем встать; его лицо по-прежнему хранило выражение холодного неудовольствия. Трудно было понять, считает ли он этот раунд проигранным или просто переносит атаку на более удобное время.

Меня не задерживали. Вслед за адъютантом я вышел в коридор, где тот коротко откланялся и исчез за поворотом.

По эту сторону тяжелых дверей вовсю гулял двор. До слуха долетали обрывки музыки и шепот за веерами. Петергоф упорно разыгрывал спектакль о вечном мире. Но после разговора в кабинете эта суета казалась мне рябью на воде перед штормом.

Я остановился у узкого окна, вглядываясь в темноту сада. Во дворе дрожали огни факелов, выхватывая из ночи куски реальности.

В верхних эшелонах власти что-то фатально сдвинулось, видимо произошла очередная дворцовая интрига или смена фаворитов. Те, кто действительно вел расчеты, перестали верить в незыблемость статус-кво. Они еще не решались произнести слово «война» вслух и не выкладывали карты на стол перед широкой публикой, зато судорожно искали точки опоры. Если высший генералитет начал интересоваться точностью механизмов и культурой ремесла, значит, время старой, неповоротливой силы на исходе. Храбрость и масса больше не были универсальным ответом на все вызовы. Либо я чего-то не понмаю.

Они чувствовали приближение грозы. И если это понимали даже они, значит, мне медлить нельзя тем более.

Я медленно выдохнул. Что же, кажется, пора. Надо делать оружие для моих будущих снайперов. Я направился к выходу, подзывая Прошку. Будем делать оружие будущего прямо сейчас. Вот ведь удивятся наши военные, когда поймут, что снайперское оружие — не огнестрельное.

Глава 6

Порог кабинета я переступил уже другим человеком. Называть себя поумневшим было бы излишне лестно для одного вечера, однако собранности точно прибавилось. Стоит кому-то начать всерьез примерять тебя к масштабному делу, как голова мгновенно отбрасывает лишние красивости и переходит в режим жесткого мозгового штурма.

Путь до кареты я одолел на чистом упрямстве. Оставшийся за спиной дворец все еще вибрировал музыкой, тянулся сквозь галереи эхом голосов, но я уже выпал из этой реальности. Внутри экипажа обнаружился Прошка; вцепившись в кофр, он с таким героическим усердием боролся со сном, что при виде этой картины во мне шевельнулась жалость. Умный малый — по моему лицу он сразу определил, что время для пустой болтовни вышло. Потеснившись, он дал мне устроиться на сиденье и окончательно затих. Иван на козлах тронул лошадей мягко и без рывка.

Под мерный перестук колес по мостовой тишина окутывала меня. Перед глазами все еще мелькали лица из кабинета. Их вопросы выдавали глубокую внутреннюю тревогу. Попытка дешифровать этот разговор внезапно привела меня к совершенно иной теме — старой, недодуманной мысли.

Это озарение преследовало меня еще со времен когда я также ехал в карете и увидел в окне пожарный насос, который смастерили мы с Кулибиным.

Прикрыв глаза, я вызвал из памяти ту сцену во всех деталях. Медный котел, хитросплетение трубок, манометр: семь атмосфер, восемь… Вибрирующая мощь, выжатая нами из металла. Тогда я счел результат едва ли удачным — громоздкая махина дотянулась до предела своих сил и замерла.

Прежняя ошибка крылась в самом подходе: считалось, что любое давление требует немедленного расхода. Его стремились поскорее выгнать наружу, превратить в струю, извергнуть потоком.

Давление виделось мне теперь шире обычного потока. В нем скрывалась возможность накопления. Вместо мгновенного выброса энергии следовало сосредоточиться на её сохранении. Запереть мощь внутри, сберечь, распорядиться накопленным в решающий миг — вот в чем заключалась истинная стратегия, доступная лишь тому, кто умеет ждать.

Окно кареты отражало мутные огни ночного города. Прошка напротив уже окончательно сдался и клевал носом, хотя из чистого упрямства старался держать спину прямо. Во мне же пульсировала одна и та же мысль: давление было создано, система функционировала. Разрушилось лишь второстепенное. Значит, тот давний эпизод был подсказкой, которую я просто не сумел прочесть вовремя.

Логическая связка — насос, котел, удержание, запас — мелькала перед глазами еще тогда. Я почти ухватил ее за хвост, но позволил суете отвлечь себя. Тверь, интриги Екатерины, придворный шум и заводские нужды сожрали время, не дав роскоши додумать мысль как надо.

Стоило отбросить лишнюю шелуху, как все стало предельно просто. Сжатый воздух — это консервированная энергия. Если эту силу можно удержать, значит, ею можно управлять. Следовательно, прежняя машина была грубым, но верным шагом к цели.

Для дилетанта эти выводы могли звучать одинаково, но для мастера разница была колоссальной. Воду в насосе гонят потоком ради сиюминутной нужды. Воздух же позволяет создать резервуар силы.