Виктор Гросов – Ювелиръ. 1809. Наставник (страница 28)

— Ваше превосходительство, — я развернулся к нему. — Можно всю жизнь изучать чертежи неприступных крепостей. Однако, чтобы понять, как превратить их в руины, нужно знать строение молота, который будет бить в стены. Теория без практики мертва.

Не давая генералу опомниться, я переключил внимание на старшего брата:

— Ваше Высочество, Вобан был гением, но он строил. А мы будем ломать. Помогите нам собрать лафет. Ваша страсть к порядку и чтению схем здесь будет незаменима.

Николай колебался секунду. Взгляд метнулся от скучной книги к сияющим деталям конструктора. Искушение оказалось сильнее этикета. Он захлопнул фолиант, подняв облачко пыли. Я протянул ему свернутый ватман.

Вот оно. Этот мальчик читает технический чертеж, как музыкант партитуру. Из него выйдет император-инженер.

Поляна превратилась в сборочный цех. Николай мгновенно вошел в роль главного конструктора, вцепившись в чертеж, как клещ. Его палец скользил по ватману, сверяя реальность с замыслом.

— Прекрати! — голос цесаревича сорвался на фальцет, когда брат схватился за не тот инструмент. — Здесь по бумагам зазор в одну линию! Затянешь намертво — дерево от сырости разбухнет, и винт наводки заклинит! Смотри чертеж!

Кипучая энергия Михаила требовала действия, а не теории, он отмахнулся, налегая на вороток:

— К дьяволу линии, Николя! Крепче надо! Слабо закрутишь — лафет развалится после первого залпа!

Я не вмешивался, ограничиваясь наводящими вопросами, подбрасывая уголь в топку их спора. «Почему диаметр колес именно такой? Зачем нужен этот угол наклона станины?». Я заставлял их шестеренки крутиться. Ламздорф стоял в стороне, скрестив руки на груди. Его мир, построенный на шагистике и зубрежке, трещал по швам. Его воспитанники, забыв про чины и белые манжеты, работали руками, пачкаясь в смазке. И, что самое страшное для генерала, — они были счастливы.

Мария Федоровна, которая присоединилась чуть позже моего прихода, наблюдала за сценой из кресла, отложив книгу. На ее губах играла едва заметная материнская улыбка, когда Николай, забыв про чопорность, начал на пальцах объяснять брату про отдачу.

Через час орудие было готово. Маленькое, хищное, изящное и пугающе настоящее орудие стояло на траве. Михаил с почти религиозным восторгом погладил ствол.

— А… стрелять она будет? — спросил он, в его голосе звенела надежда, с крупицами разочарования.

— Непременно, — я позволил себе усмешку и достал из ящика бархатный мешочек с тугими кожаными мячиками. — Вот наши ядра. Безопасно и эффективно.

Щелкнул замок казенной части.

— Пороха нет, Ваше Высочество. Внутри ствола скрыта мощная витая пружина. Взводим рычагом до упора…

Механизм отозвался лязгом.

— А теперь — цель.

Я указал тростью на строй деревянных гренадеров, которых генерал так опрометчиво оставил на фланге. Ламздорф дернулся, словно от удара. Вмешиваться сейчас было бы стратегической ошибкой.

— Михаил Павлович, вы у нас артиллерист от Бога. Принимайте командование расчетом.

Краткий курс наводки занял две минуты. Угол возвышения, поправка на ветер, упреждение. Михаил припал к стволу, затаив дыхание, слившись с орудием в единое целое.

— Пли!

Резкий щелчок пружины вспугнул стаю воробушков. Мячик, превратившись в размытое пятно, со свистом вылетел из ствола. Глухой удар о деревянного соладтика — и крайний гренадер, получив заряд прямо в кивер, картинно упал в траву.

— Есть! — заорал Михаил, подпрыгнув на месте и издав победный клич, достойный гусарского эскадрона. Он обернулся к брату с шальными глазами: — Ты видел⁈ Прямое попадание!

Началась «канонада». Михаил перезаряжал и стрелял, забыв обо всем на свете. Он методично выкашивал ряды игрушечной пехоты. Даже сдержанный Николай, забыв о статусе, в азарте размахивал руками:

— Левее бери, Мишель, левее! Ветер сносит! Подними на полградуса!

Я отошел в тень, встав рядом с креслом Марии Федоровны.

— Вы не перестаете меня удивлять, мастер, — произнесла она тихо, не отрывая взгляда от сыновей. — Вы дали им общее дело.

Я смотрел на горящие глаза мальчишек. Они учились взаимодействовать. Спорить, ошибаться, находить решения и праздновать общую победу. Учились быть братьями, не соперниками за трон.

Вот так, господин генерал. Я, искоса взглянув на застывшего истуканом Ламздорфа. Ваша прусская муштра проиграла простой игре. Вы учите их быть винтиками в государственной машине, а я учу их эту машину конструировать.

Впервые во взгляде Ламздорфа я прочитал глубокую, безнадежную растерянность человека, чье время безвозвратно уходит.

Когда последний деревянный гренадер, получив контузию, уткнулся раскрашенным носом в траву, урок, по логике вещей, должен был закончиться. Однако он только начинался.

Тишина длилась ровно секунду, после чего на меня обрушилась лавина. Юные Романовы, забыв про этикет, атаковали вопросами.

— Почему траектория кривая? — Михаил, сопя от усердия, пытался самостоятельно взвести тугой рычаг, налегая на него всем весом. — Почему ядро не идет по струнке? А если усилить пружину вдвое, дальность тоже удвоится? И зачем тратить дорогую медь на бронзу, если чугун дешевле грязи?

Не успел я открыть рот, как вклинился Николай. Аналитический огонь в его глазах разгорелся в настоящий пожар, сжигающий юношескую сдержанность:

— Существует ли математическая модель этой дуги? Как вычислить оптимальный угол возвышения для предельной дистанции? Каков коэффициент сопротивления воздуха и как он влияет на падение скорости?

Я чертил параболы, векторы сил, объяснял разницу между идеальной траекторией в вакууме и реальной баллистикой. Их жадность к знаниям была осязаемой. Ламздорф, наблюдавший за этой сценой со стороны, вдруг осознал, что теряет нити управления. Его воспитанники ускользали в мир, где чин и выправка не имели значения, а балом правили физика и логика.

— Всё это теория, господа, — генерал вошел в наш круг. Тон его был снисходительно-покровительственным, как у ветерана, слушающего бредни штабного писаря. — В реальном бою, Ваше Высочество, — он жестко посмотрел на Михаила, — у артиллериста нет времени возиться с мелом и досками. Главное — быстрота, натиск и глазомер! Солдат должен чувствовать орудие нутром, стрелять интуитивно. Военное счастье и опыт важнее всех этих мудреных формул, не так ли, мастер?

Он бросил на меня взгляд, полный вызова. Перчатка брошена. Я мог бы раздавить его аргументами, унизить, указав на вопиющие пробелы в его образовании, достойные капрала, а не генерала. Но краем глаза я заметил Марию Федоровну. Вдовствующая императрица внимательно следила за дуэлью, и открытый конфликт с официальным воспитателем стал бы моей стратегической ошибкой.

Нужно действовать тоньше. Асимметрично.

— Ваше превосходительство абсолютно правы, — произнес я с самым искренним видом, на который был способен. — В аду сражения, под картечью, опыт и интуиция бесценны. Но интуиция — это знание, доведенное до автоматизма. Чтобы чувствовать оружие, нужно понимать его строение, не так ли?

В этот момент я решил воплотить интересную задумку.

— Вот вы, как боевой офицер, прошедший огонь и воду, наверняка лучше меня объясните Его Высочеству нюанс материаловедения. Почему чугунные пушки имеют скверную привычку разрываться при перегреве, убивая собственный расчет, а бронзовые — нет? Ваш опыт здесь весомее моих книжных теорий.

Я приглашающе указал рукой на орудие. Капкан захлопнулся. Ламздорф застыл, и на его скулах заходили желваки. Ситуация была патовой. Промолчать — значит публично расписаться в невежестве перед будущим императором. Ответить — значит принять мои правила игры, стать моим ассистентом, частью того самого «балагана», который он так презирал минуту назад.

— Чугун… он хрупок, — процедил генерал сквозь зубы, глядя поверх голов мальчиков, куда-то в сторону парковых лип. Слова давались ему с трудом, словно он выплевывал камни. — Он не терпит резких ударов. Бронза же… вязкая. Она тянется, дышит, прежде чем лопнуть.

— Блестяще! — подхватил я с восторгом неофита, получившего откровение. — Вязкость и упругость металла! Благодарю вас, ваше превосходительство, за столь точное объяснение! Лучше и не скажешь.

Мне казалось, что этим жестом я сгладил углы, проявил уважение к иерархии. Какая наивность. Взглянув на генерала, я увидел, как в глубине его водянистых, блеклых глаз вспыхнул и тут же спрятался огонек лютой ненависти. Я заставил его плясать под мою дудку. Это было унижение. А я всего лишь хотел как лучше.

Урок был окончен. Мальчики не хотели меня отпускать, буквально вырвав клятвенное обещание в следующий раз привезти действующую модель паровой машины Уатта. Мария Федоровна, поднимаясь с кресла, подошла ко мне. Едва заметное касание веером рукава моего сюртука, тихий голос:

— Изумительная работа, мастер. Ждем вас через неделю.

Я откланялся, чувствуя себя триумфатором, эдаким Наполеоном после Аустерлица. Мне казалось, я нашел подход ко всем: к детям, к матери, даже к суровому солдафону-наставнику.

Садясь в карету, я бросил последний взгляд на поляну. Генерал Ламздорф стоял неподвижно, глядя на свою поверженную, валяющуюся в траве «армию» деревянных гренадеров. Я думал, что навел мосты. Но… Кажется, я только что сжег их дотла, щедро полив керосином, и нажил себе смертельного врага. Обидненько.