Виктор Гросов – Ювелиръ. 1809. Наставник (страница 27)

Я сидел, вращая в пальцах сокровище. Я чуть ли не физически ощущал, как возвращается спокойствие. Хаос в голове укладывался в стройную структуру. Взгляд снова зацепился за золотистые нити внутри камня. Хаотичные вкрапления биссолита пронизывали кристалл сложной, неправильной сетью.

На краю сознания мелькнула мысль, которую я пытался уловить за хвост. Что-то важное.

Так и не уловив ее, я мысленно махнул рукой. Демантоид лежал на черном сукне, дразня скрытым потенциалом, созрело интересное решение — он станет моим личным вызовом этому веку, моим манифестом.

Модная нынче ступенчатая огранка превратила бы живой огонь в скучный зеленый лед. Этому дикарю требовалась геометрия, рассчитанная с математической жестокостью. Проблема заключалась в одном: формул Марселя Толковского, по которым работал любой огранщик моего времени, здесь еще не существовало. Их напишут только через сто лет.

Что ж, придется стать первопроходцем.

— Прошка! — позвал я ученика, не оборачиваясь. — Бросай свои железки. Тащи пустой ящик из-под кларета, тот, что в углу. И найди кусок черного бархата, да побыстрее. Будем строить ловушку для света.

Парень без лишних вопросов метнулся исполнять.

Конструкция вышла уродливой — вывернутая наизнанку «камера-обскура» иезуита Кирхера. Внутренности ящика я обил бархатом, пожертвовав ради науки обшлагом старого сюртука. Из тонкого металла свернул трубку, а на конце закрепил два бритвенно острых лезвия, сведенных почти вплотную. Щель тоньше человеческого волоса — примитивный коллиматор, собранный на коленке. Именно этот хлам должен был дать мне цифры, способные перевернуть ювелирный мир.

Закрепив демантоид в латунном держателе, припаянном к градуированному диску, я задул свечи. Лаборатория утонула в темноте. Фитиль лампы Арганда, выкрученный на максимум, бил узким, кинжальным лучом в чрево моего устройства.

Внутри произошло чудо физики. Луч, войдя в тело кристалла, преломился и ударил в бумажную шкалу на задней стенке яркой, сочной радужной кляксой.

— Смотри и не дыши, — прошептал я.

Пальцы осторожно вращали диск. Радужная точка поползла по шкале, дрожа и меняя очертания. Я искал тот самый критический угол полного внутреннего отражения. Момент истины, когда свет перестает проходить сквозь камень насквозь, а начинает метаться внутри, отражаясь от граней, чтобы вырваться обратно к зрителю.

Вот он. Предел. Точка на шкале исчезла, а сам камень в черной пасти ящика вдруг вспыхнул ядовито-зеленым неоновым огнем. Еще градус и свет просто выскользнет наружу через «дно», как вор через открытое окно. Вся магия погаснет. Сорок один градус. Идеальный угол павильона для этого преломления'.

Несколько часов пролетели как минуты. Прошка, которому была доверена почетная миссия живого привода шлифовального станка, лишь сопел и таращил глаза на мои манипуляции. Я диктовал градусы, он, высунув язык, скрипел пером кулибинской ручки. Мы творили науку, смешанную с магией.

К утру, на основе этих плясок с тенями, на листе плотного ватмана родился чертеж.

— Классика требует компромисса между внешним блеском и внутренней игрой, — рассуждал я, набрасывая острые линии. — К черту баланс! У этого уральского зверя дисперсия выше, чем у алмаза. Его огня хватит, чтобы сжечь полмира. Моя задача — не мешать ему. Максимум дисперсии. Пусть каждая грань работает как призма, безжалостно разрывая белый свет на спектр.

Прошка заворожено слушал меня, будто я говорил слова заклинания, хотя часть слов он уже улавливал, словарный запас рос.

Я вывел в углу листа название: «Саламандра». В честь моего ювелирного дома. Высокая корона, множество мелких граней и крошечная площадка наверху. Огранка лично для демантоида, но не для алмаза.

Подвал наполнился назойливым, сверлящим мозг визгом — чугунный планшайба, смазанная оливковым маслом с алмазной пылью, вгрызалась в тело самоцвета. Воздух пропитался запахом металла и специфической, чуть сладковатой вонью перегретого камня. Вибрация станка передавалась через пальцы прямо в позвоночник.

Никакой спешки. Грань за гранью. Сначала — восемь основных фацетов павильона, фундамент будущего света. Затем — клинья. Каждый угол я выверял с маниакальной точностью, сверяясь с самодельным угломером и лупой. Внешний мир перестал существовать. Ермолов, придворные интриги, проклятые отчеты — всё сгорело в трении. Осталась лишь чистая физика и геометрия.

Когда последняя грань короны засияла после полировки на кожаном круге, я перехватил камень пинцетом. Он был еще горячим, словно живое существо. Я поднялся из подземелья наверх, в кабинет.

И подставил камень под луч солнца.

Эффект превзошел ожидания. Камень взорвался.

Это был блеск. Хотя, нет, неверное слово. Это был пожар в миниатюре. Тысячи радужных искр рождались в зеленой глубине, сталкивались, дробились и вырывались наружу ослепительными вспышками. При малейшем повороте демантоид менял цвет, переливаясь от нежной весенней листвы до тревожной, огненной охры. А в самом сердце, теперь отчетливо видимый благодаря оптике, горел золотой «конский хвост» — росчерк пера самой природы.

Совершенство, рожденное из хаоса. Завороженно наблюдая, как пойманный в ловушку свет мечется внутри кристалла, отражаясь от граней, я ощутил, как в мозгу сдвигаются тектонические плиты. Картинка сложилась.

Развернувшись на каблуках, я хромой рысью направился обратно, к столу, заваленному бумагами. Взгляд скользил по столбцам цифр, но теперь я видел их иначе. Прежняя тактика была ошибкой. Я искал недостачу, дыру, пустоту. А нужно было искать «включение».

— Что, если ошибки нет? — пробормотал я вслух, пугая Прошку, разглядывающего камень с раскрытым ртом. — Что, если они, как и этот камень, превратили свой главный дефект в норму?

Я искал, где украли. А искать нужно было избыток списанного, но вполне годного инструмента. Избыток «естественных потерь» угля, который потом продавали налево. Избыток «случайных» пожаров, очень вовремя уничтожавших старые ведомости перед ревизией.

Вот он, их «конский хвост»! Уникальная подпись, повторяющийся из отчета в отчет в этих документах. Они считают это маскировкой. Но именно этот паттерн, слишком правильная регулярность потерь и выдаст их с головой.

Губы растянулись в усмешке. Теперь я знал, в какую точку бить, чтобы вся их пирамида рассыпалась. Взгляд упал на часы — время неумолимо утекало, пора было готовиться ко второму уроку для юных наследников империи. Зато потом я преподнесу Ермолову подарок.

Колеса наемного экипажа шуршали по гравию Гатчинского парка, но пасторальный пейзаж не обманывал — по ощущениям я вез контрабанду. Тяжелый, обитый медью ящик в ногах источал дух свежей стружки и лакированного дуба. В этом деревянном саркофаге покоился мой главный калибр в борьбе за умы наследников.

У Березового домика, вытянувшись в струнку, держал пост Ламздорф. Физиономия воспитателя напоминала скисшее молоко: унижение с гирей на прошлом уроке он, разумеется, запомнил крепко и теперь жаждал реванша. Весь его вид кричал о том, что мне здесь не рады.

— Полагаю, сегодня обойдемся без балаганных трюков с веревками? — процедил он вместо приветствия, едва я коснулся тростью земли. — У нас по расписанию серьезные занятия. Фортификация и теория осады.

Я в курсе. Короткий, жесткий жест в сторону поляны обозначил диспозицию. За изящным садовым столиком расположились великие князья. Перед Николаем, нахмурившим лоб, лежал раскрытый том Вобана с гравюрами бастионов. Напротив, прямо на траве, выстроилась игрушечная армия Михаила — десяток ярко раскрашенных деревянных гренадеров высотой с локоть. Я едва сдержал улыбку. Генерал, сам того не ведая, подготовил мне полигон.

— Ваши фокусы здесь неуместны, — припечатал Ламздорф, заметив мой взгляд.

Пропустив колкость мимо ушей, я прошел к столу и отвесил церемониальный поклон, опираясь на трость. Мальчики подняли головы. Взгляд Николая оставался вежливо-отстраненным. В глазах Михаила читалась смертельная скука узника, вынужденного зубрить латынь.

— Доброго дня, Ваши Высочества. Оставьте месье Вобана в покое. Сегодня мы займемся прикладной баллистикой.

Ламздорф издал звук, похожий на сдавленное рычание, но возразить не успел. Я дал знак Ивану. Натужно кряхтя, он водрузил ящик на траву и с театральным треском откинул крышку.

Эффект превзошел ожидания.

Я начал медленно, смакуя каждое движение, выкладывать детали. Тяжелый бронзовый ствол, отлитый по индивидуальному заказу и отполированный до золотого сияния. Элементы дубового лафета, поблескивающие лаком. Колеса с точеными спицами, окаймленные стальными ободами. Мешочек с латунными винтами звякнул, упав рядом.

Скука в глазах Михаила испарилась. Он подался вперед, забыв про своих деревянных истуканов. Даже педантичный Николай оторвался от гравюр, загипнотизированный блеском металла. Попались. Против такого не устоит ни один мальчишка, будь он хоть сыном сапожника, хоть наследником престола. Это зашито в ДНК.

— Что это? — шепот младшего великого князя.

— Единорог образца 1805 года. Масштаб один к десяти, — буднично пояснил я, вертя в руках бронзовую втулку. — И сегодня мы заставим его говорить. Но сначала — сборка.

Ламздорф побагровел, напоминая перезрелый томат.

— Я против! — рявкнул он. — Великие князья — не мастеровые, чтобы ковыряться в грязных железках! Это недопустимо! Я на прошлой встрече это уже говорил.