Виктор Франкл – Человек в поисках смысла (страница 6)

К счастью, капо в моей рабочей партии относился ко мне хорошо - он был благодарен мне за то, что я выслушивал рассказы о его любовных историях и семейных неприятностях во время долгих переходов к месту работы. Я произвел на него впечатление моим диагнозом его характера и психотерапевтическими советами. Он был мне за это благодарен, и сейчас это оказалось очень ценным. Уже несколько раз он резервировал мне место около себя в одном из первых пяти рядов нашего отделения, которое обычно насчитывало 280 человек. Это покровительство было существенным. Мы выстраивались рано утром, когда было еще темно. Каждый боялся опоздать и попасть в задние ряды. Если требовались люди на неприятную работу, появлялся старший капо и обычно набирал их из задних рядов. И они должны были отправиться выполнять особо противную работу под командой незнакомых охранников. Иногда старший капо выбирал людей из первых пяти рядов, просто чтобы схватить тех, кто пытался умничать. Все протесты и просьбы смолкали после нескольких умело направленных ударов, и жертвы покорно шли куда надо.

Однако, пока мой капо чувствовал потребность изливать мне душу, со мной этого не могло произойти. У меня было гарантированное почетное место рядом с ним. Но тут было еще одно преимущество. Я страдал от отеков. Мои ноги настолько распухли и кожа на них была так туго натянута, что я с трудом сгибал колени. Мне приходилось оставлять башмаки незашнурованными, чтоб они налезали на мои распухшие ноги. Для носков там просто не было места, даже если бы они у меня были. Поэтому мои полубосые ноги были всегда мокрыми, а башмаки полны снега. Разумеется, это вызывало обморожение. Каждый шаг становился настоящим мучением. Наша обувь обледеневала во время долгих переходов по снежным полям. Люди часто оскальзывались, и те, что были сзади, падали, наталкиваясь на упавших впереди. Тогда колонна ненадолго останавливалась. Один из охранников тут же принимал меры, работая прикладом, и подгонял, чтобы мы шли быстрее.Чем ближе к голове колонны вы находились, тем реже приходилось останавливаться и потом нагонять колонну на больных ногах. Я был счастлив, что мне удалось стать личным врачом его сиятельства капо и идти в первых рядах размеренным шагом.

В виде дополнительной платы за свои услуги я мог быть уверен, что во время раздачи супа на рабочем месте, когда подойдет моя очередь, капо опустит черпак на самое дно и выудит несколько горошин. Этот капо, бывший армейский офицер, даже имел смелость шепнуть бригадиру, с которым я конфликтовал, что знает меня как необычайно хорошего работника. Это значило не слишком много, но на следующий день он сунул меня в другую рабочую партию. Возможно, он этим спас мне жизнь (а это лишь один из многих случаев, когда приходилось ее спасать).

* * *

Бывали бригадиры, которые нам сочувствовали и делали все, что могли, чтобы облегчить наше положение. Но даже они попрекали нас тем, что обычный рабочий делает в несколько раз больше, чем мы, и к тому же за меньшее время. Но ведь они знали, в чем дело - нормальный рабочий не живет на пайке в 300 г. хлеба (это теоретически; на самом деле мы часто получали меньше) и 0,8 л. жидкого супа в день; нормальный рабочий не живет в таком психологическом напряжении, как мы, не имея весточки от семьи, которая либо была в другом лагере, либо сразу отправлена в газовую камеру; нормальному рабочему не угрожает смерть непрерывно, ежедневно и ежечасно. Я даже позволил себе однажды сказать благожелательному бригадиру: «Если бы вы так же быстро научились у меня производить операции на мозге, как я научился у вас строить дороги, я бы почувствовал к вам огромное уважение.» Он только усмехнулся.

 

Апатия, главный симптом второй фазы, была необходимым механизмом самозащиты. Окружающая действительность затуманивалась, и все усилия и эмоции были сосредоточены на одной задаче: сохранить свою жизнь и жизнь друзей. Обычно можно было услышать, когда вечером после работы нас вели в лагерь, как кто-нибудь со вздохом облегчения произносил: «Слава Богу, еще один день прошел!»

Можно легко понять, что такое состояние напряжения, соединенное с постоянной необходимостью сосредоточиться на задаче остаться в живых, низводило внутреннюю жизнь заключенного до примитивного уровня. Некоторые из моих коллег в лагере, знакомые с психоанализом, часто говорили о «регрессии» узников - возврате к более примитивной форме душевной жизни. Их желания и надежды ярче всего проявлялись во сне..

Что чаще всего снится заключенному? Хлеб, печенье, сигареты и хорошая горячая ванна. Из-за недоступности этих простых вещей наяву, заключенный искал исполнения желаний во сне. Насколько полезны эти сны - другой вопрос: сновидцу приходится пробуждаться от них к реальности лагерной жизни и жестокому контрасту между ней и иллюзиями сна.

Я никогда не забуду, как однажды ночью я был разбужен стонами соседа, который метался во сне, явно из-за какого-то ужасного кошмара. Так как я всегда испытывал особую жалость к людям, страдающим кошмарами, то решил разбудить беднягу. Внезапно я отдернул руку, уже протянутую к его плечу, испугавшись того, что я чуть-чуть не совершил: в этот момент я совершенно ясно осознал, что никакой сон, даже самый страшный, не может быть так ужасен, как окружающая нас действительность лагеря, к которой я его чуть было не вернул.

 

Из-за совершенно недостаточного питания, от которого страдали заключенные, было вполне естественно , что вожделенные мечты о хлебе были тем главным примитивным инстинктом, вокруг которого была сосредоточена душевная жизнь. Если двое заключенных работали рядом, а охрана следила не слишком пристально, они, как правило, сразу начинали говорить о еде. Один спрашивает у соседа - какие блюда он больше всего любил. Затем они начинают обмениваться рецептами и составляют меню на тот день, когда встретятся - тот день в далеком будущем, когда они будут свободны и вернутся домой. Они говорят и говорят, рисуя все в деталях, пока внезапно вдоль траншеи не пронесется предупреждение, обычно в виде специального пароля или числа:

«Пришла охрана».

Я всегда считал разговоры о еде опасными. Разве не вредно провоцировать организм такими подробными сильнодействующими картинами деликатесов, когда он каким-то образом сумел адаптироваться к крайне скудному и низкокалорийному рациону? Пусть давая сиюминутное утешение, эта иллюзия в психологическом отношении наверняка небезопасна.

Ближе к концу нашего заключения дневной рацион состоял из очень водянистого супа, который давали раз а день, и обычного маленького хлебного рациона. Был еще так называемый «добавочный паек», состоявший из 20 г. маргарина, или ломтика скверной колбасы, или кусочка синтетического меда, или ложки жидкого джема. По калорийности эта диета была абсолютно недостаточной, особенно принимая во внимание нашу тяжелую физическую работу и постоянное пребывание на холоде в неподходящей одежде. Больным, которык были «под особой заботой», то-есть тем, кому было разрешено лежать в бараке вместо того, чтобы выйти из лагеря на работу, было еще хуже.

Когда исчезли последние слои подкожного жира, и мы окончательно стали скелетами, обтянутыми кожей и лохмотьями, наши тела начали пожирать сами себя. Организм начал переваривать свой собственный белок, и мускулы стали исчезать. Один за другим умирали члены маленькой общины нашего барака. Каждый из нас мог точно рассчитать, чья очередь будет следующей и когда подойдет его собственная. После многих наблюдений мы хорошо узнали симптомы, которые делали наши прогнозы очень уверенными, «Он долго не протянет» или «Это следующий», - мы шептали один другому, и когда, во время ежевечерних поисков вшей, мы разглядывали свое собственное обнаженное тело, то думали вот о чем: «Вот это тело, мое тело - уже почти как труп. Что стало со мной? Я просто маленькая частица массы человеческой плоти - массы за колючей проволокой, скученной в нескольких землянках-бараках; массы, определенная части которой начинает разлагаться, потому что она стала безжизненной.»

Я выше упоминал, как невозможно было избавиться от мыслей о еде и любимых блюдах, которые врывались в сознание заключенного, как только у него появлялась свободная минута. Наверное, легко понять, что даже самые сильные из нас тосковали о времени, когда у них снова будет обильная и хорошая пища, не столько ради самой еды, сколько ради того, чтоб вырваться из нечеловеческого существования, лишившего нас способности думать о чем-нибудь, кроме еды.

Те, кто не прошел через подобный жизненный опыт, навряд ли сможет понять разрушающий душу конфликт и усилия воли, которые переживает голодающий. Они едва ли могут вообразить, что значит рыть траншею, напряженно вслушиваясь, когда наконец сирена объявит получасовой интервал, и будут раздавать хлеб; что значит постоянно переспрашивать бригадира - если он позволял это - который час; что такое нежно дотрагиваться до куска хлеба в кармане куртки, поглаживая его замерзшими голыми пальцами, затем отламывать крошку за крошкой и класть в рот, и наконец последним усилием воли снова прятать его в карман, обещая себе, что этим утром он продержится до обеда.