Виктор Федотов – Матрос с «Червоной Украины» (страница 19)
Раненая нога после операции болела, но это была уже не та боль, которую испытывал он, когда ребята тащили его под вражеским огнем на плащ-палатке к своим и он не раз терял сознание. Эта боль была несравнима с той, прежней, она была теперь как бы мирной и не очень сильно беспокоила его, потому что он знал, был уверен: она пройдет, врачи приведут его здесь в полный порядок.
В палату к нему часто наведывалась медсестра Галя, ласковая, милая девушка. Делала уколы, кормила, поправляла сбившуюся подушку. Казалось, она так и норовит предугадать все его желания, готова исполнить любую просьбу. И всякий раз спрашивала с теплой улыбкой:
— Как мы себя чувствуем?
— Вполне нормально, не беспокойтесь, — отвечал Павел, стараясь не морщиться от боли. — Только вот скука заедает: подселили бы кого-нибудь. Койка-то все равно пустует.
— Обязательно подселим, — ласково обещала Галя и неслышно удалялась.
Соседа подселили под вечер. Ввезли на тележке в палату наглухо запеленованного бинтами человека. Оставалось открытым одно лицо. Резко на фоне белой стены выделялся профиль: энергичный подбородок, прямой с чуть приметной горбинкой нос, высокий лоб, ссадина возле левого виска, слегка тронутые сединой волосы.
Когда, уложив его осторожно на койку, сестра и санитары ушли, человек открыл глаза и Настороженно скосился на Павла. Но в следующее же мгновение успокоился, опять закрыл глаза и затих.
— После операции? — спросил осторожно Павел.
Тот вновь посмотрел в его сторону и согласно кивнул.
Уловив этот его уже спокойный взгляд, увидев его лицо, Павел вздрогнул от неожиданности: «Не может быть! Нет, не может этого быть!» Но уже знал, почти был уверен, что не ошибся — он верил в свою зрительную память, она еще никогда его не подводила. Но возможно ли такое совпадение? Нет, это невероятно! Однако память уже перенесла его почти на три года назад и он, заволновавшись, встревожившись, почти наяву вновь увидел перед собой концлагерь под Симферополем, сотни военнопленных за колючей проволокой, нещадно палящее крымское солнце…
Нет, Павел не только увидел это со стороны, отвлеченно, но вроде бы уже опять был там, среди измученных моряков и красноармейцев, стоявших в нескончаемой очереди за кружкой теплой, солоноватой воды. И совершенно отчетливо увидел опять того элегантного немецкого офицера в лакированных сапогах, похожего на киноактера, о котором еще тогда подумал, что тот не может быть немцем — настолько был хорош собой и вызывал доверие своей внешностью. Прекрасно помнил Павел и тот странный эксперимент, проведенный красивым офицером на глазах у сотен военнопленных. Разве забудется, как он, предложив пленным выдать коммунистов, комиссаров и евреев немецкому командованию, на другой же день расстрелял доносчика и помиловал того, на кого был совершен донос? Тогда это произвело ошеломляющее впечатление! Офицер как бы предостерег военнопленных — за подлое предательство можно поплатиться собственной жизнью. Урок был загадочен и слишком нагляден — больше в концлагере не было ни единого доноса, хотя офицер на следующий же день уехал и больше никогда не появлялся. Но уж совсем странным и еще более загадочным показалось тогда то, что помилованный им худой человек в очках, похожий на музыканта, на которого был совершен донос, оказался, как потом Павлу удалось узнать, и в самом деле комиссаром. И офицер, судя по всему, наделенный очень большими полномочиями, не мог, конечно, этого не знать. А расстрелял на глазах у сотен военнопленных не комиссара, а самого доносчика. И ведь все догадывались, что тот ничего не прибавил от себя, а донес правду, но правду, имя которой — предательство…
Потом, после всего случившегося, военнопленные долго не могли успокоиться, тайком обсуждали между собой этот загадочный поступок немецкого офицера. Но до конца так и не могли разгадать…
«Неужели это он? — думал Павел, с сомнением и взволнованностью посматривая на энергичный профиль уснувшего соседа. Тот время от времени стонал тихонько во сне, что-то невнятное вроде бы говорил, но ничего нельзя было разобрать. — Нет, это почти невозможно! Но ведь лицо-то его. Конечно, его! Почему же, в таком случае, он очутился здесь, в московском госпитале? А может, просто совпадение?» — С такими беспокойными мыслями Павел и заснул. А утром, проснувшись, увидел, что сосед лежит с открытыми глазами, и сразу же спросил:
— Как чувствуете себя? — И бросил на него настороженный взгляд, дожидаясь ответа.
Тот молча, утвердительно кивнул: мол, все в порядке, спасибо.
— Скажите, а это не вы тогда шлепнули предателя? — напрямую, без всяких обиняков спросил Павел.
— Когда? — помедлив и скосив на него глаза, слабым голосом произнес сосед. Вопрос, видимо, озадачил его.
— Ну, в сорок втором, в концлагере под Симферополем.
— Вы были там?
— Иначе бы не спрашивал…
Сосед понимающе улыбнулся, и Павел, приметив эту его улыбку, сразу же понял, что остерегаться тому нечего, и вздохнул с облегчением.
— Разве это важно — кто? — спокойно сказал сосед. — Важно другое.
— Что же?
— Важно дать людям понять, что и в такой обстановке надо оставаться людьми до конца. До последнего дыхания…
— Мы знали это.
— Не все. К сожалению, не все…
— Но ведь риск слишком велик!
Сосед чуть приметно, болезненно усмехнулся:
— Вас откуда сюда доставили, с танцевальной площадки?
— Прямым ходом, — засмеялся Павел. — Ногу вот вывихнул — так натанцевался.
— Ничего. Подлечат, еще потанцуете…
— Вряд ли, не поспею. Война-то к концу идет.
— Идет, — согласился сосед, вздохнув с облегчением. — Скоро каюк ей. Вот только надолго ли…
— А что, есть опасения?
— Нет, особых опасений нет. Но и дремать нельзя…
— Значит, я не ошибся, — сказал Павел с удовлетворением и как бы только для себя.
— В чем? — сосед вопросительно взглянул на него.
Их только трое. Герои Советского Союза, полные кавалеры ордена Славы (слева направо): Алешин Андрей Васильевич, Драченко Иван Григорьевич, Дубинда Павел Христофорович.
— Ни тогда не ошибся, ни сейчас.
— A-а, вон вы о чем, — произнес сосед, легонько застонав. — Извините, не по себе мне. — И опять повторил прежнее — Совсем это не важно — кто. Важно другое…
— Понимаю, — сказал Павел раздумчиво. — Понимаю: и, правда, разве уж это так важно? Так, поговорили за милую душу — и баста…
«Выходит, я все же не ошибся, — размышлял Павел. — Выходит, еще тогда, в самом начале войны, много неизвестных героев было… И наверно, подвиги совершались не только на фронте…» Он с теплой благодарностью думал о безвестном своем соседе по палате, о таких, как он, людях, о том, какая у них трудная и опасная работа…
К полудню соседу стало хуже. Он начинал бредить, метаться в жару, около него захлопотали врачи, сестры, появились военные в накинутых на плечи белых халатах. Вскоре его увезли, и Павел никогда больше с ним не виделся, но запомнил на всю жизнь. Запомнил как бы в двойном образе — элегантного офицера в немецкой форме, и человека в бинтах, лежащего на госпитальной койке…
Через несколько дней Павла перевели в общую палату. Здесь было просторнее, светлее — огромные окна выходили в небольшой, уютный садик. Но главное — здесь жизнь шла полным ходом: трое выздоравливающих офицеров нетерпеливо дожидались освобождения из госпитального плена. Четвертая койка пустовала: дожидалась, знать, Павла.
— Откуда, кавалер, пожаловал? — сразу же встретил вопросом Павла сосед.
— Черноморец, — ответил Павел.
— Как, черноморец?! — удивился сосед. — А нам медсестра Галя доложила, что тебя под Кенигсбергом…
— И там пришлось побывать.
— Ну давай знакомиться. Вместе теперь куковать. — Сосед протянул левую руку. — Алексей, старший лейтенант, летчик-штурмовик. Бывший, конечно.
— Что ж, левую-то? — Павел пожал его пальцы, назвался. — Примета не дюже хорошая.
Алексей откинул одеяло — правая рука выше локтя была ампутирована.
— Прости, товарищ, — сконфузился Павел. — Не доглядел. Где тебя?
— В Польше, над Вислой шарахнуло. Лучше бы левую. Такая досада… — Алексей представил ему двух офицеров, лежавших в противоположных углах — Это — Давид Георгиевич, представитель солнечной Грузии, подполковник-связист; а это — Данилыч, земляк Есенина, капитан-сапер.
— Да ты, старшина, не смущайся: у нас тут все на равных — ни чинов, ни должностей, — с заметным южным акцентом сказал Давид Георгиевич. — Война всех подравняла, а здесь тем более.
— Как же ты с Черного моря, Паша, да под самый аж Кенигсберг угодил? — спросил Данилыч.
Павел сразу же, с первых минут, проникся доверием к этим, в сущности, еще незнакомым людям, с которыми война свела его в московском госпитале. Целый час они расспрашивали его о жизни, и он рассказывал им о своих перипетиях — о десанте под Одессой, о Севастополе, о гибели родного корабля «Червона Украина», о побеге из плена, наконец, о боях в Белоруссии, Польше, Восточной Пруссии. Он говорил внешне спокойно, но голос его иногда срывался, становился жестким, и тогда чувствовалось, что он как бы заново проходит весь свой нелегкий путь.
Все они, трое боевых офицеров-фронтовиков, сами прошедшие через жестокие бои и страдания, молча слушали простые его слова, которые как бы заставляли их заново переживать былое. Когда Павел умолк, в палате еще некоторое время стояла тишина, будто не было в ней ни единой живой души. Потом Данилыч осторожно спросил: