Виктор Доценко – Икона для Бешеного (страница 32)

Я стихи пишу. Хотите послушать? — робко спросила Кристина.

Еще в студенческие годы Иван, задыхаясь от ненависти к «государству пролетариата», которым правил злобный коротышка, до конца своих дней так и не научившийся говорить по–русски без грузинского акцента, потом безграмотный хохол, крестьянин–смерд, остроумно прозванный теткой Ивана «непородистым боровом», и «лично» косноязычный Леонид Ильич, находил отдохновение в истории Римской империи — властители ее были в большинстве своем хотя бы яркими личностями.

Он даже посещал лекции на историческом и филологическом факультетах МГУ в качестве вольного слушателя и давал уроки математики разным лоботрясам, чтобы нанять себе частною преподавателя латинского языка. И, как всегда, добился своего: читал Светония в подлиннике. Его, правда, ненадолго, заворожили торжественные и строгие строки Горация и Катулла. Но поэзию он не понимал и не любил. Как, впрочем, и женщин.

Первый сексуальный опыт Иван пережил достаточно поздно. На филологическом факультете он познакомился с девицей из провинции. Она была невзрачна, но умна, потому смотрела и слушала его с неподдельным восхищением, а он втайне всегда в этом нуждался. Девица почти силком притащила его на какую‑то вечеринку в общежитие на Ленинских горах. Когда как- то незаметно они остались вдвоем, она лихо расправилась с его девственностью, проделав все необходимое с завидным умением. Филологиня устроилась на нем сверху и попрыгала минуты три, после чего он кончил и тотчас засобирался домой.

Ничего подобного тому, что описывалось в многочисленных книгах, им прочитанных, Иван не ощутил. И сходя из своей железной логики пришел к выводу, что до большевиков еще была какая‑то страсть, а теперь и ее они убили, как истребили всю аристократию и вообще духовную элиту. С тех давних пор женщины его практически не интересовали.

Так почитать вам стихи или не надо? — робко переспросила Кристина, не понимая, почему он молчит.

Ситуация забавляла Ивана все больше и больше. Его пресыщенная натура наслаждалась полной и окончательной абсурдностью происходящего. Он — один из пяти реальных повелителей мира — готов потратить свое драгоценное время на слушание стихов какой‑то юной потаскушки. Такой великолепный абсурд возможен только в России!

Читай, — милостиво разрешил Иван.

Кристина подняла голову, распрямилась и прочла:

Вечер плавно перетек в ночь, Я в метро от суеты еду прочь. И чужие лица мне родней, Было множество таких ночей. Отчего ж, как никогда, светло, Как во сне или в хорошем кино? Просто стало свободней дышать — Я смогла все, что хотела, сказать.

Кристина вопросительно посмотрела на своего единственного слушателя. Иван, который когда‑то внимательно проштудировал каббалу и множество работ по магической силе цифр и слов, задумался над первой строкой: «Вечер плавно перетек в ночь». А у него сегодня вечер никак не закончится, и уж «плавным» его при всем желании не назовешь. Чистое совпадение или знак? Пусть еще почитает.

Можно еще? — Кристине явно хотелось, чтобы стихи ему понравились.

Читай, — согласился Иван.

Холодный лунный свет залил мои зрачки. Они окаменели и потухли. Опутали сетями паучки Мою истерзанную от раздумий душу. Кричу тебе. Но голос мой немеет. Серебряная пыль мешает мне дышать. Как оказалось — жить я не умею И не умею даже выживать…

«Откуда ей известно о роли Луны и символике паука в древних эзотерических трактатах? И эта «серебряная пыль» — чисто космический символ… Может, она — медиум? Надо проверить», — не говоря ни слова, подумал Иван.

Ободренная его молчанием, Кристина вошла во вкус.

А теперь о любви, — объявила она, не заметив, что Иван скривился.

Опять. Опять ты появился. Опять запутал мысли мне. Как снег на голову свалился, И снова я как в дивном сне. Ты для меня — смертельный яд. Моя живительная влага! Один лишь твой влюбленный взгляд — И ничего уже не надо. Ты боль моя, я вся горю, Горю, лишь только прикасаюсь к тебе слегка. Люблю тебя, тебя люблю, Люблю до слез и в этом каюсь. Я каюсь в том, что не могу Тебя забыть — Твои глаза и тихий шепот… К тебе, как к солнцу, я лечу, Забыв про свой печальный опыт. А может, уж пора остыть От этой страсти безрассудной? Забыть его, себя простить, Отдаться власти жизни блудной? Ну нет уж, он теперь со мной! Он — мой, а я — его Джульетта. Любовь задаст вопрос немой И будет робко ждать ответа. За чувства глупые винить Не устают чужие люди. Им не дано вот так любить И никогда дано не будет! И даже если целый мир Меня отринет и осудит, Из‑за тебя я все стерплю Я усмехнусь и будь, что будет.[2]

Иван зевнул во весь рот. «Бабские слезы и слюни», — с неприязнью подумал он. Достоинства поэтические Иван оценить не мог и не намеревался этого делать, но сидевшие в нем локаторы ловца душ человеческих уловили в прозвучавших строчках страсть, извечную русскую тоску и невозможность выхода. И потом эти эзотерические символы в ее стихах…

Кристина покорно ждала приговора:

Вам не понравилось?

Скорее да, чем нет. Но я плохо разбираюсь в поэзии, — признался Иван.

Пытаясь сообразить, что стоит за этим уклончивым ответом, девушка посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Он, прошедший школу гипноза у старейших африканских колдунов, служителей тайного культа вуду, своим пронизывающим взглядом заглянул в душу Кристины.

Там было пусто, холодно и одиноко.

Твои стихи где‑нибудь печатались?

Что вы, конечно, нет. Кому я со своими писаниями нужна? Я и предлагать их куда‑то стесняюсь. Да и читать боюсь. Не знаю, почему вдруг с вами осмелела.

Иван вынул из внутреннего кармана пиджака бумажник, достал из него кредитную карточку «Виза» и бросил перед ней на стол:

— На карточке примерно пятнадцать тысяч долларов. Тебе хватит, чтобы издать книжку и первое время не голодать, — веско сказал он.