Прогулки, вечерний сад,
О жизни и смерти речи,
Мечты, твой влюбленный взгляд.
Нас как магнитом тянуло
Юных, счастливых, слепых.
Весна «любите» шепнула,
Сделав родными чужих.
Если б она только знала,
На что обрекает нас:
Адские муки, скандалы,
Шипенье ревнивых фраз.
И все-таки ты любила…
Все было у нас с тобой…
Свет яркий любви затмила
Тайна интрижки пустой…
Ругай, говорил тебе, бей,
Если так худо вышло.
Черным мыслям, просил, не верь,
И «уходи» услышал.
Домой, к чертовой матери
От этих треволнений.
Словом – дорога скатертью,
И никаких сомнений.
Хворал и криком исходил
Полгода при народе.
Отмяк потом… отголосил…
Расслабился… свободен.
«Отболела на сердце рана…»
Эту грань ты сам прочертил,
Снова гордым приходится стать:
Всё равно, мол, как раньше твердил,
Наслаждаться мне иль страдать.
Отболела на сердце рана.
Хоть не любится ни одна,
Но дышать как-то легче стало,
И глядят на других глаза.
Долго вновь полюбить не сумею,
Успокоиться нужен срок,
Превозмочь любимой потерю,
Удержать которую не смог.
А хотел ли? Что ж притворяться?
Правде раз хоть взгляни в лицо.
Легче легкого потеряться:
Обмануть себя самого.
Сам, решив поспорить с любовью,
Чувствам волю продиктовать,
Оторвал любимую с кровью,
Чтоб свободы не потерять.
Всех сильнее хотел быть и выше,
А взлетел и тут же упал.
Видно, рожей и ростом не вышел
Доморощенный Дон Гуан.
Остается единственный выход:
Чувства в ящик, а на нос грим.
Вы готовы, маэстро? Ваш выход,
Новорожденный Арлекин.
Вот откуда в веселье дикость,
Юмор страшный, разгул, вино,
В горло въевшаяся болтливость —
Шут на дыбе… а всем смешно.
Маска давит? Немного больно?
Знай сильнее себя бичуй!
Ты поставил глухие заслоны
Состраданью и жалости чунь.
От тебя им светло и уютно. 
