Виктор Болдырев – 60 дней по пятидесятой параллели (страница 9)

Прихотливый их рисунок внезапно обрывается у барханов сыпучих Рын-песков.

Разгадку странному рисунку дают карты, составленные геоморфологом Жуковым. Несколько лет он исследовал Прикаспийскую низменность и восстановил движение береговой линии Хвалынского моря за тридцать тысяч лет. Если снять эти карты на кинопленку, вы увидите, как создавался сложный узор степной поверхности между Волгой и Уралом.

Дорога на Фурманово идет выжженной типчаковой равниной. Параллельно ей мчатся косяки сайгаков: бегут иноходью, низко опустив горбоносые морды, словно вынюхивая землю. Иногда антилопы высоко подпрыгивают, оглядывая степь, обгоняя машину, пересекают ей путь.

— Странный инстинкт!

Мы охотились в полярной тундре на диких северных оленей и теперь поражаемся сходству повадок. Олени в открытой тундре, заметив человека, бегут по кругу, обязательно пересекая ему путь. Они стараются уловить запах пришельца. Сайгаки в степи, подчиняясь инстинкту, поступают так же. Но они не учитывают скорости автомобиля, браконьеры пользуются этим.

Слева появляется новый табунчик. Антилопы, обгоняя нас, едва успевают проскочить дорогу под носом у машины. Сайгак поменьше не успел за ними и теперь мчится по дороге впереди «Москвича».

Нацеливаемся фотоаппаратом. Отлично видим рыжеватый мех, ребристые рожки, темноватую полосу вдоль хребта.

Сбавляем газ, сайгак длинным прыжком перелетает придорожную канаву и скрывается в облаке пыли. Но вот что-то желтеет на беловатом полотне дороги.

Останавливаем машину. Закинув горбоносую голову, лежит на боку мертвый сайгачонок. Под лопаткой широкая рана, сердца нет — его вырезали. На животе кожа разошлась от ножа. Хотели снять шкуру и не успели.

— Мерзавцы.

Оглядываем пустую степь. Ни единого темного пятнышка. Лишь на дороге следы шин. Загнали на машине… Зачем отняли жизнь у красивого грациозного создания? Художник отворачивается, ему жаль погубленной жизни.

— Не могу… Поехали…

— Подожди, — говорит Федорыч, — рисуй, вот тебе натура.

— Ну, нет. Рисовать нужно живое, прекрасную натуру. Ненавижу смерть…

Сергей Константинович качает головой, морщит лоб.

— Никак не вспомню французского художника… Утверждал, что ему приятнее видеть трухлявый пенек, чем цветущую яблоню.

— Его бы сюда! — сердито бурчит Федорыч.

Кажется, нет конца у высушенной равнины. Чаще и чаще попадаются солонцы с черной полынью. Горячий воздух пропитан ее запахом. Небо впереди мутнеет. По дороге мчится вихрь, закручивая пыль, поднимая высоко к небу перекати-поле, сухие былинки — будто выметая сор в степи.

Озеро Рыбный Сакрыл, судя по карте, где-то рядом, но его не видно. Близки сумерки. В стороне от дороги маячит деревянная вышка тригонометрического пункта. Сворачиваем к ней. Тренога стара и ветха. Приходится взбираться по шатким перекладинам, точно на корабельную мачту. Пятнадцатиметровое сооружение скрипит и качается. С верхней площадки осматриваем горизонт.

— Есть! Вон озеро. Берем азимут…

Пускаемся напрямик по компасу. «Москвич» подскакивает на сусликовинах. Целина ему нипочем. Из хорошего металла создана машина. Вот и заросшая степная дорожка. Она приводит к одинокой мазанке. Когда-то аульчик стоял у самой воды, теперь озеро ушло, оставив широкую ленту камышей. Вдали между тонкими их верхушками просвечивает широкое водяное зеркало.

— Сакрыл!

Около мазанки черноглазые казашки, посмеиваясь, стелят кошмы у глиняной стены, укладывают в длинный ряд розовые подушки, развертывают пестрые одеяла. Казашата гоняются друг за дружкой и звонко хохочут, поддерживая сползающие штанишки. Рядом с летней печуркой пыхтит медный самовар. Сплющенное солнце опускается за дальние камыши, и они выступают, словно нарисованные углем, на багряном зареве.

К машине подходит седоусый казах в черном летнем бешмете и белых узких панталонах.

— Рыбачить приехали?

— Нет, папаша.

— Уй! Не за рыбой? Зачем еще сюда ходить? Ваш саратовский народ всегда из Сакрыла рыбу возит. Ай, хороша рыба!.. Может, сайгаков бить? — таинственно спрашивает и хитровато щурится бабай. — Или уток стрелять?

Он любопытно заглядывает в машину и не видит ружей. Единственая наша двустволка разобрана и покоится в футляре под ворохом вещей. Охота еще не разрешена, и мы не снаряжали ее.

— И сайгаков не нужно.

— Экспедисия! — вдруг улыбается старик и добреет, словно вспоминает что-то хорошее. Видимо, сам работал в экспедициях.

— Вроде так, старина, озеро хотим посмотреть, и рыбаков.

— Рыбаки там, на той стороне. Только дыма нет… Похоже, укочевали.

— А лодки остались?

— Есть. Все есть. Тут и уток полно, и гусей. А карась — уй! — жирный, как чушка.

Степь синеет, когда мы двигаемся вдоль высокой чернеющей стены камыша. Он все выше и гуще. Приглушенный клекот доносится оттуда. В сумерках кажется, что едем вдоль частокола старинного укрепления, где притаилась неведомая жизнь. Вот открываются ворота, блестит просвет.

— Что это?

Бледная тень красавицы… она машет нам, будто манит… Да это же белая цапля расхаживает на мелководье, взмахивает белыми крыльями, ловит лягушек.

Вот и рыбацкий стан. Землянки, сараи, мазанки. Разбросаны пустые бочки, рогожные кули, рассыпана зола. Вокруг запустение. На завалинке обшарпанной мазанки сидит усатый казах, сторож. Он хмур и неразговорчив. Уехали в Саратов рыбаки — и все стало мертво.

— Жара стоит, рыба не идет. Люди приедут в сентябре, как похолодает, — говорит он, печально махнув рукой.

Палатку ставим на выгоне у топографического знака. Вспыхивает огонь под таганком. От пустых землянок к нам сейчас же перекочевывают две тощие, серо-голубые от золы и пыли кошки. Угощаем хлебом, сгущенным молоком, и они ластятся, мурлычат — тоже соскучились по людям.

Стемнело. Ярко горит костер. Блестит фарами уснувшая машина. Федорыч готовит чай. В отблесках пламени кожа у него темно-красная. Он густо смазал ожоги водяной крапивы йодом и похож сейчас на татуированного индейца.

В гостях у нас сын сторожа, парень лет двадцати — Булат. Задумчиво глядит он на огонь. Широкоскулое монгольское лицо кажется раскаленным.

Клеенка — походный стол — уставлена снедью. Часто на ночных биваках подсаживаются к нашему огоньку разные люди и завязываются интересные беседы. Булат пьет пахучий чай с крошеными яблоками, не обжигаясь, словно не кипяток в стакане, а прохладный напиток. Жесткая кожа на его руках! Рабочая!

— Семилетку кончал, — говорит он не спеша, — думал: чего буду делать? Весь наш род вечно скот пас, а я не хочу. Надо по-новому жить.

— И чабаном можно жить по-новому.

— Какой чабан! Теперь новый чабан железных коней пасет. Это — чабан. И я хочу быть таким. Пошел на курсы трактористов. Отлично кончал. Два лета в колхозе работал — хлеб сеял, убирал. Хорошее дело. А есть дела получше. Трактор не быстрее коня бежит. Вот и надумал шофером учиться. Зимой на курсы пойду. Машину поймешь — далеко пойдешь. Теперь человеку быстрый ход нужен.

— До механика доберешься, — сочувственно поддерживает Федорыч.

— Кто знает… Книги взял в степь — учу. Машину выучу, может, на самолет пойду, — Булат мечтательно улыбается, — никак свое дело не найду…

Маленькими глотками потягивает он сладкий душистый чай и рассказывает о своей земле, о том, что Сакрыл рождался и умирал в степи, о том, что на памяти людей его неглубокая чаша соединялась с поймой Большого Узеня. Последний раз Сакрыл родился лет сорок назад, в год необычайно высокого паводка. По незаметным протокам в сухую древнюю его чашу прошла вода и заполнила ее. Образовалось громадное озеро. Быстро расплодилась тут рыба. Недаром назвали озеро Рыбный Сакрыл.

Теперь сохнут Приузеньские степи. Большой Узень не дает полых вод.

— Помирает Сакрыл, высыхает. Водяной травой зарастает, в камышах рыбаки плутают. Харч-марч для рыбы лучше не найдешь, а воды мало. Может, какую плотину делать надо, кто знает? — задумчиво говорит Булат.

Одиннадцатый день едем по Заволжской степи, и везде одна беда: сушь душит степь, сковывает ее плодородие, глушит жизнь.

Небо черное. Звезды словно теплятся за тончайшей кисеей. Мельчайшая пыль затуманивает воздух. У горизонта тут и там вспыхивают сполохи. Когда они гаснут — черней становится небо, яснеют звезды. Опять засветятся — мелькнут по небу смутные лучи.

— Что это, зарницы?

— Сайгаков гоняют! — Булат окидывает безразличным взглядом черную даль, но кажется, что скулы его вздрагивают.

Куда ни посмотришь — везде отсветы фар. Сколько же их, ночных браконьеров, высыпало в степь? Сколько сайгаков погибнет в эту ночь? Беззащитны антилопы ночью. Если попадет сайгак в светлые лучи фар, останавливается, не бежит. Попадет табун, тоже не уходит из света — бей на выбор!

— Кто бьет?

— Кто знает… У кого машина есть, — уклончиво отвечает Булат.

— Следят же за этим?

— Конечно следят! Только, пойди поймай. Степь — ай, широкая!

Булат умолкает, отставляет стакан. На востоке, там, где лежит Фурманово, светит зарево. Степь — как океан, кривизна земли мешает видеть огни райцентра; они горят за горизонтом.

Всю ночь у палатки шуршат кошки. Выглянешь и встретишь огненные зеленоватые глаза. Ищут, чтобы такое вкусное стянуть. Рано утром, когда поднимается прохладный перламутровый туман, отправляемся обследовать озеро. Выбираем кунгас полегче. Озеро закрыто зеленой стеной камышей. Смутно поблескивает узкий проход среди водяных джунглей.