Виктор Болдырев – 60 дней по пятидесятой параллели (страница 27)

— Упрекает меня редактор, что мало собраний в совхозе. Так ведь у нас не цех заводской, а целина, люди раскинуты по полям, работают да и живут в бригадах — в чистом поле. Мы делаем проще: собираются у меня в кабинете бригадиры, все ветераны целины, садятся на диван, на стулья «в круг», и начинаем запросто беседу: «Скажи, Павел Алексеевич, как бы тут получше сделать?» И пойдет откровенный разговор да обмен советами, вся мудрость раскрывается, только успевай — на ус наматывай, выбирай самое правильное. Разговор идет от всего сердца, не по шпаргалке. И единоначалие ничуть не страдает — верное решение только укрепляет его. Как у запорожских казаков, — смеется Франк. — Все эти годы шли мы без оглядки в наступление. Иначе и нельзя было. Разрыв образовался, отстали тылы. Колоссальные объемы производства и недостаточное материальное снабжение, малый объем жилищного и бытового строительства. Вот и достается нам от народа. Целине нужен соответствующий — гигантский размах строительства, в достатке машины, стройматериалы, опытные строители, продуманная система скоростной технологии, озеленение, вода. Все на собрании говорили правильно, а ведь мы бились за каждый гвоздь, лист железа, мешок цемента, за каждый кубометр строительного леса, за каждую бочку воды. А ведь Сибирь рассекают великие полноводные реки. И верховья этих рек заходят к нам на целину…

Взгляд Франка направлен в глаза, упрямый подбородок выпирает.

— Все мы на целине ждем крутого поворота, кардинальных решений судеб целины, — говорит он.

Этот памятный разговор происходил накануне такого поворота. Прошло немного времени, и на целину приехал Никита Сергеевич Хрущев. Родился Целинный край, потом Западно-Казахстанский, объединившие целинные земли Казахстана в два мощных природно-экономических узла.

На зональном совещании, на совещаниях передовиков сельского хозяйства в Целинограде и Алма-Ате была намечена широкая программа комплексного развития хозяйства целины.

Сейчас, когда наша книга выходит в свет, на целине действуют мощные строительные организации, на далеких степных станциях выгружаются эшелоны строительных материалов, стремительно развивается местная строительная индустрия. Только в Целинном крае работают полсотни заводов железобетонных изделий, полигоны блочных конструкций, строительно-монтажные тресты, строительные управления, строительно-монтажные поезда. Десятки тысяч молодых строителей прибыли на целину с путевками комсомола. Центральный Комитет нашей партии направил в Целиноград большую группу инженеров-строителей и архитекторов. Почти заново отстраиваются все города и селения Целинного края. В степи вырастают сотни центральных поселков новых совхозов, возникают целые агрогорода с четырехэтажными домами, со всеми городскими удобствами.

Совхозы и колхозы целины строят комплексное хозяйство с интенсивным пропашным севооборотом и развитым животноводством. В севооборот вводятся необходимые предшественники хлебов: зернобобовые культуры — горох, кормовые бобы, обогащающие почву азотом; кукуруза, удобряющая земли массой органических остатков, просо, сахарная свекла, ячмень. Эти урожайные культуры укрепляют кормовой баланс степного животноводства.

В промышленных центрах края расширяются и строятся заводы сельскохозяйственных машин, ремонтные заводы, заводы смазочных масел и горючего. Целина так быстро поднимается по всем линиям хозяйственного и культурного строительства, что наше перо не успевает за жизнью…

ЗАПИСКИ ЕЛЕНЫ

Спешим на станцию Койбагор, нервничаем, одолеваем препятствие за препятствием. Дорога то в болото заведет, то в буйных травах запутается. Рядом железнодорожный путь, за полотном грейдер. Попали не на ту сторону, а через рельсы не переедешь.

Новая преграда!

Полевая дорога врезалась в бесконечную ленту перепаханной земли. Подпрыгиваем, как на грядках, злимся — кой черт перепахивает дороги!

Назад поворачивать поздно, да и не развернешься — слишком крутые пласты для «Москвича». И конца вспаханной ленты не видно, вдруг до самого Койбагора протянется?! Впереди трактор, боронует, что ли? Нет, оказывается последнюю нашу дорожку перепахивает. Уперлись в коричневые отвалы, остановились — дальше ехать некуда.

Трактористы увидели, застопорили грохочущую махину. Совсем еще молодые ребята: Коля Равич — тракторист лесопосадок, Анатолий Вильгошин — прицепщик, зябь для лесной полосы поднимают. Уже поздно, смеркается, а они еще в поле. Говорят, хорошая дорога рядом о полосой идет. Анатолий отцепляет плуг, Коля разворачивает тягач, уминает гусеницами пашню. Федорыч принимает трос, прицепляется на буксир. Трактор легко выкатывает нашего «Москвича» к пшеничному полю, на обочину отличной дороги.

— Спасибо, хлопцы! Теперь наверняка попадем в Койбагор вовремя…

Стало совсем темно, когда мы въехали в пристанционный поселок. Плутаем по каким-то улочкам, попадаем в ямины, колдобины, задеваем металлическим брюхом жесткую землю. Наконец упираемся в полутемный вокзальчик. Поезд из Москвы только в три часа ночи будет, а сейчас десять вечера. Успеем отдохнуть после беспокойного дня, выспаться. Около станции негде приютиться — пакгаузы, бесконечные заборы. Только за железнодорожным полотном открытая степь, темнеют кусты лесной полосы. Нам туда надо. Возвращаемся к переезду, проезжаем вдоль лесной полосы и ставим палатку против платформы, у кустов.

Загородили вход машиной — так спокойнее спать у глухой станции. На платформе, окутанные мраком, сидят какие-то люди с чемоданами, вещевыми мешками. В близких посадках бродят смутные тени, слышен тихий разговор…

Вот молодой юношеский голос:

— Нет, сюда я больше не ездок. Наобещали — дадут машину, шофер я, а приехал — на тебе!.. иди саман месить. На черта он мне!

Отвечает рассудительный мужской голос:

— Вначале, хлопец, всегда так: тебя никто не знает, место новое, обстраивается, да и не сразу работу подберешь — тыщи приезжают. Теперь, пока не узнают человека, машину в совхозе не дадут. А то бывало приезжали только бы сорвать, подработать побольше — и гоняли машины на износ…

— Нет, не по мне такая жизнь, к чертям собачьим!

— Значит, в летуны определился?

— А что делать? Может, я и остался бы, жить негде…

— Жилье будет, ты же один. Ну, а вернешься, что ребятам скажешь, которые тебя с музыкой провожали?

Юношеский голос умолкает, видимо, об этом паренек не задумывался. Сгоряча приехал, сгоряча и уезжает. И вдруг он перешел на жаркий шепот:

— Понимаете… ехали сюда с дивчиной вместе, в пути встретились. Договорились: поженимся и жить будем в совхозе. А приехали — жилья нет и в зиму не сулят. А у совхозного механика комната на ферме. Ну, он Маришку и окрутил — ходил, ходил возле нее и своего добился. И девчонка хорошая, душевная. Все говорила: хочу жить своим углом, своей семьей, надоело скитаться по чужим дворам. Уходила к механику, со слезами прощалась. И механик-то уже в годах…

Юноша продолжает что-то говорить тихим шепотом, слов не разберешь.

— Ишь ты… поломалось счастье, — пробормотал мужчина. — Эх, жизнь, жизнь, хлопчик, — пуще книги. Только Маришка твоя слабоватая оказалась, не такую ищи…

Смолкли голоса. Лишь звенят сверчки, где-то шумит машина. И уже с другой стороны доносится иной разговор:

— Если как в прошлом году будет, зашибем!

— Каждое лето ездишь?

— Пятое.

— Главное, не загулять бы…

— Тут не загуляешь: в уборочную водки не сыщешь — сухой закон. Я завсегда прошусь на саман — самый крупный рубль. Меня уже знают, не впервой. Как приедем, сразу к прорабу: тары-бары, извиняюсь, мол, Савелий Макарыч, давненько «столичной» не кушали? Две посудинки для этого случая везу. Как домой еду. Магарыч ставить не забываю!

Этих не волнует ни жилье, ни питание, главное — деньги. У них все рассчитано, едут наверняка. Калымщик нюхом чует поживу за тысячу километров.

Напротив палатки, на полуосвещенных ступенях вокзальчика, еще одна пара, совсем еще юные. Рядом чемодан и рюкзак. Обнялись, смотрят друг другу в глаза не насмотрятся, шепчутся о чем-то, целуются. Ничего не замечают вокруг…

Привыкли глаза к темноте, всюду — в посадках, на платформе, на траве — люди, словно на фотопластинке проявляются, разные, непохожие друг на друга, и все ждут своего поезда. На маленькой степной станции останавливается несколько ночных поездов. Куда едут ночные пассажиры, что ищут и найдут в жизни?

Растянулись на кошмах не раздеваясь, чтобы не проспать. Заснули незаметно и крепко. Не слышали сирены тепловоза, суматохи посадок. Проснулись как от толчка — без десяти три. Привыкли в постоянных походах и экспедициях просыпаться без будильника, точно к задуманному часу.

Еще темно, хотя мелкие звезды уже гаснут на предрассветном небе. Часть неба закрыла черная туча, она поглотила луну и заслонила звезды. Казалось, что-то страшное наползает на мир. Станция опустела, люди разъехались. Осталась лишь наша палатка с уснувшей машиной. Вышли встречать поезд втроем. Федорыч замешкался — решил прибрать палатку. Засияли, как звезды, огни тепловоза. Подошел поезд из Москвы. Плывут мимо вагоны с притушенными огнями. Глубокая ночь — спят пассажиры дальнего следования.

— Вот она…

— Ленка!

На площадке высокая белокурая девушка в пенсне, в штормовке и спортивных брюках. В руках чемодан, рюкзак, сетка. Лицо изумленное, радостное — не ждала увидеть далеко-далеко от Москвы, на крошечной степной станции, в глухую ночь своего дядюшку.