Виктор Болдырев – 60 дней по пятидесятой параллели (страница 29)

На соседнем поле мелькают огоньки. Вдруг два огонька мигнули и направились к нам. И вот уже рядом с нами светят фарами два трактора, а у мотора возятся трактористы, приехавшие помочь.

Мотор снова работает, зажглись фары. Трактористы устроили перекур. Говорят о работе: о том, что у кого-то в тракторе буксует муфта, о коленвале, о пускачах, о типах двигателей — словом, о вещах, им близких, но мне непонятных. Я молча сижу в стороне, на куче соломы. А в темной вышине влажно поблескивают звезды.

ЗЕМЛЯНКА

Кончилась пахота, отшумела посевная. Остались позади ранние подъемы, когда воздух росист и не по-весеннему свеж, возвращения на стан под звездами. Во сне я вижу ярко-голубые сеялки с желтым зерном…

Теперь, казалось бы, и делать на стане нам уже нечего. Чумазые трактористы возились у машин, что-то исправляли, а мы разгуливали по стану в светлых платьях и выслушивали насмешливые замечания Сашки Кононенко, бригадного балагура и весельчака.

Однажды Андрей, наш бригадир, подвижной, небольшого роста человек, подошел к землянке — общежитию трактористов на стане, критически осмотрел это потрескавшееся саманное строение с отлетающими кусками глины и укоризненно покачал головой.

— Ходите вы здесь нарядные и того не замечаете, что потрескалась, облупилась землянка. А ведь в ней люди живут, ваши же товарищи. И решительно закончил:

— Нужно обмазать.

В тот же день мы взялись за работу: смывали побелку, отдирали лопатами куски прошлогодней глины, а когда землянка приобрела совсем страшный вид, вытерли со лбов пот, побросали лопаты и пошли обедать.

На следующее утро, в шароварах и низко надвинутых косынках, мы стояли у ободранной стенки, а Виктор Колодяжный, помощник бригадира, показывал нам основные «технические приемы». Сначала стенку нужно смочить водой, потом взять ком мокрой глины, смешанной с соломой, и с силой бросить на стенку — чтоб прилепился. Затем глина разглаживалась. Это, в общем-то, несложно. Но как тяжело тащить мокрую глину к землянке, кидать ее так, чтоб не отваливалась, как неприятно, когда вся ты мокрая от воды и заляпана глиной! Да и скучно все это, признаться. На тракторе совсем другое дело.

Наша Валя, Валька-малявка, как мы ее называем, берет маленький комочек глины, отходит подальше (как бы не испачкать кофточку и кокетливый завиток волос) и с размаху кидает глину. Иногда попадает в стенку, иногда мимо. Рядом работают Лида и Зоя. Одна плечистая, темнокосая, вторая — стройная, с серыми глазами. Это подруги с московской стройки, бывшие штукатуры. Лида молча, с силой, так, что брызги летят, кидает глину. Зоя ворчит:

— И что за работа! Здесь разве так, как на стройке? Глина с соломой — смех один!

Анна, та что из Братска, сначала подбадривала, говорила, что она уже мазала раньше и знает, как это делается. Но вскоре ушла. Иногда подходят к нам трактористы: улыбнутся, махнут рукой и отойдут. Сашка, конечно, не может обойтись без обидных шуток. Работать нам действительно не хочется. Разве для такого скучного дела ехали мы сюда из Москвы?

То мы не работаем из-за дождливой погоды, то, наоборот, слишком жарко, и мы лежим в тени недомазанной стенки, а то вдруг отправляемся в поля, за душистыми степными тюльпанами. Но когда увидели однажды, как на позднюю пахоту выезжают со стана тракторы, больше выдержать не смогли. Нашли в столовой Виктора Колодяжного и сказали, что копаться в глине больше не будем.

— Грязь, вода — мы можем простудиться, — торопливо говорит Валька-малявка, — да и толку от нашей работы не будет. Лучше пусть местные женщины из поселка обмажут: для них это дело привычное.

— Не умеем и не будем, — решительно заявляют Лида с Зоей.

— Тракторы пахать ушли, а мы здесь около землянки крутимся, — тихо говорит Зина.

Анна сказала, что она учетчик, и копаться в глине ей-то уже совершенно ни к чему. Когда мы, наконец, замолкли, Виктор произнес настоящую речь. Он говорил о маменькиных дочках и о трудовой дисциплине, о белоручках и нужных на целине заботливых женских руках. Он утверждал, что на стане не место таким, как мы. Мы молчали. Виктор принялся уговаривать, ругал, наконец, потеряв терпение, встал и ушел, хлопнув дверью так, что вздрогнули на столе пестрые головки тюльпанов.

Бригадир речей не произносил. Он негромко и строго сказал, что землянку нужно домазать. И снова мы со вздохами облачились в забрызганные глиной шаровары, надвинули пониже на лоб косынки. И снова — вода, глина, грязь…

Но теперь появилось и новое: мы разделились на две бригады и устроили соревнование «за качество обмазки». Работа уже не казалась такой неприятной. Подошел Сашка, посмотрел на обмазанную нами стенку и вместо очередной остроты сказал:

— А все-таки умеете вы работать, девчата.

Однажды мы возвращались на полевой стан. Издали увидели землянку, она резко выделялась белизной среди черноты распаханных полей. Приятно стало: наша землянка, в ней живут ребята-трактористы, товарищи наши…

ДЯДЯ ФЕДЯ

Комбайны сгрудились на пригорке у речки. Разбросанные во время работы по полям, сейчас они стояли все вместе несколькими рядами. Каждое утро к ним сходились комбайнеры. Они готовили машины к уборочной: заменяли износившиеся части новыми, исправляли поломки.

Июньским утром сюда приехали и мы с девчатами. Механик подвел нас с Анной к одному из комбайнов.

— Будете работать здесь. Дядя Федя, ты где?

— Тут я, — послышался голос из-под комбайна.

— Девчат привел, помогать тебе будут. Да вылези ты, покажись, пусть хоть посмотрят, какой ты есть.

Из-под комбайна показалась голова. Немолодой уже человек, лицо спокойное, веселые темные глаза.

— Подождите, скоро освобожусь, — сказал дядя Федя и опять скрылся под комбайном.

Мы с Анной уселись на травке. Девчата уже работают: Зина протирает какие-то железки, Зоя с Лидой ковыряются в деталях. Прошла мимо Валька-малявка, тащит что-то тяжелое. Шелковая кофточка, кудряшки и ржавая железина в руках. Все заняты делом. Наконец дядя Федя вылез из-под комбайна, улыбнулся, сказал:

— Возьмите ключ на двадцать два, открутите гайки на крышке мотора.

И снова начал возиться с какими-то деталями. А что это за ключ — на двадцать два? В какую сторону крутить гайки? Да и не отвернешь их: ржавые, никак не крутятся. Старались мы изо всех сил, вдвоем нажимали на ключ, пыхтели, потели, но гайки в конце концов отвернули. Потом промывали мотор, опять откручивали и закручивали гайки. К концу дня болели руки.

На следующее утро я снова подходила к комбайну дяди Феди. Анна не пришла: у нее заболела рука. А я опять крутила, чистила, била молотком по пальцам. Разговаривал дядя Федя мало: бросит одно-два слова, покажет, что делать, и снова замолчит. Только посвистывает. Это у него здорово получалось, прямо художественно — весь день насвистывает разные мелодии. Скоро я стала разбираться в правой и левой резьбе, научилась выбирать ключи по одному их виду и уже не ударяла по пальцам молотком.

В обеденный перерыв все девчата собирались у речки. Перекусив, мы купались — дни стояли жаркие. На том берегу зеленели поля. Пшеница начала уже колоситься, мы подсчитывали, сколько осталось до уборочной. Работала я одна, Анна больше не приходила. Рука у нее уже не болела, но что-то случилось с ногой, а потом еще какая-то причина нашлась.

Дядя Федя ремонтировал машину быстро и красиво. Возится с каким-нибудь приспособлением, отрывисто бросает: отвертку, ключ на девятнадцать, гайку, шуруп… Так хирург на операции требует у сестры инструмент.

И вот наша работа кончена. Дядя Федя насвистывает бодрый марш, взбирается на мостик, где я прибиваю тент, рапортует:

— Комбайн к выходу в поле готов!

В глазах веселые искорки. И вообще настроение у дяди Феди сегодня приподнятое.

— Понимаешь ты, что мы новую машину сделали? А это же здорово: самим создать новую машину! Понимаешь?

— Значит, теперь все, кончилась наша работа?

— Свой-то комбайн мы закончили, но ведь другие еще ремонтируют, надо им помочь.

И мы помогаем. Идем на комбайн к Ивану Лыннику. Он шумливый, веселый и разговорчивый. Дядя Федя молча орудует инструментами, а Лынник все шутит, смеется, всегда рассказывает что-нибудь забавное. Чем-то напоминает Сашку Кононенко. Да, ребят наших мы часто вспоминаем. Живем ведь теперь на ферме, с полевым станом пришлось расстаться до уборочной. А ребята остались там — ремонтируют тракторы. Но мы навещали их, приезжали по воскресеньям на стан. Привозили почту: газеты, письма. Садились на скамейку около землянки, разговаривали, пели песни. Сашка играл на баяне. Это было здорово: сидеть среди степей, под вечерним сиреневым небом и петь — всем вместе, нашей бригадой. А когда становилось совсем темно, мы устраивались в землянке и читали. Любили ребята, когда мы читали вслух. Грубоватые, подчас резкие на язык, парни менялись, становились какими-то другими. Сашка Кононенко притих, слушает внимательно, чуть приоткрыв рот, даже не узнать нашего насмешника. Вот Иван Лобода, долговязый и нескладный, поблескивают его застенчивые голубые глаза. А там, в углу, трое наших латышей. Как всегда, вместе — Виктор, Вилиус, Антон…

И долго мы еще сидим: читаем, разговариваем. А утром — снова на работу, снова дядя Федя, Лынник, комбайны…