Виктор Болдырев – 60 дней по пятидесятой параллели (страница 25)

Ветерок снова повеял с пшеничного поля, принес удушливый запах дуста — хоть через платок дыши! Выбираемся из палатки. Кой черт принес нас к зараженному полю!

Вчера мы попали сюда в поздние сумерки. У железнодорожного переезда спросили у тоненькой миловидной казахской: девушки в малиновом джемпере, правильно ли едем. Она деловито шагала по дороге с желтым портфелем в руках.

— А я и иду в совхоз, — приветливо улыбнулась она, и наши седоки на переднем сиденье, не сговариваясь, начали тесниться.

— Садитесь, будете нашей проводницей.

Смуглое личико ее порозовело, темные, как сливы, глаза поблескивали. Завязался непринужденный разговор. Девушку зовут Нагима, по-русски Надя, работает она в райкоме комсомола. Огрубели мы в дальней дороге, соскучились по женскому обществу, и девушка понимает это, лукаво поглядывает на своих соседей, говорит свободно, без стеснения, шутит. Кажется, мы давно-давно знаем ее.

Нагима рассказывала о нелегкой жизни целинников.

— Здесь как на фронте. Ведь несколько лет назад была дикая степь. Подняли полмиллиона гектаров целины. Почти на голом месте построили четырнадцать совхозов. Образовался сплошь совхозный район. Каждый год даем государству в среднем двадцать четыре миллиона пудов зерна. Изменилась казахская степь: вместо ковылей — пшеница, вместо мазанок и юрт — многолюдные селения, вместо полевых стежек — автомобильные дороги. Но работы еще непочатый край.

Приходите завтра на общее собрание в совхоз «Железнодорожный», услышите все наши печали и радости. Человек пятьсот соберется…

— Где же такой зал найдете?

— А вот он, зал, — смеется Надя.

Мы проезжали мимо квадратной площади, обсаженной кустами акации. Вот так зал!

— Приходите же! — Нагима выскользнула из машины, взмахнула на прощание пузатым портфельчиком и скрылась в белом здании райкома комсомола.

Объезжая поселок, долго искали место для стоянки. Быстро темнело, и мы устроились на пустоши возле комбайнов.

Утром чистимся, бреемся, кипятим чай. Федорыч подсмеивается, понимающе подмигивает.

— Нагима?

— Пыль… Просто у машины плохая герметичность. Нужно же отмыться!

Отправляемся в поселок. Заходим сначала в контору треста, объединяющего четырнадцать целинных совхозов Октябрьского района. В коридорах пусто и тихо. Во всем тресте несколько человек. Сидят за столами, шелестят подшитыми сводками. Странная работа! Трест не располагает ни материальной, ни технической базой. Он не может снабдить совхоз строительными материалами, построить плотину, спроектировать коровник или составить план преобразования территории совхоза. Такой трест не приносит реальной ощутимой пользы. Зачем создано это никому не нужное промежуточное звено, переписывать сводки?[2]

Около совхозной конторы кипение жизни. Гора чемоданов, баулов, рюкзаков, вещевых мешков. Только что высыпали из машин приезжие. Кого только здесь нет — съехались со всей страны.

На дощатой стене, рядом с сельскохозяйственными плакатами, объявление, написанное лиловыми чернилами:

«Сегодня в 5 часов вечера на площади состоится собрание рабочих совхоза по обсуждению статьи «Гиганту — богатырские ноги», опубликованной в областной газете «Ленинский путь». Приглашаются все рабочие совхоза».

Помещения конторы невзрачные, неустроенные. Видимо, людям здесь не до украшения фасадов. В кабинете главного агронома тоже нет «вида» — три голых стола, диван; на стене план земельных угодий совхоза. Хозяин этого полевого штаба Евгений Кузьмич Гарбузов — симпатичный, еще молодой человек с энеричным чернявым лицом. В канцелярии его можно застать лишь рано утром, и мы попали вовремя. Просим рассказать о совхозе.

— Что же рассказывать. Поехали, покажу.

Главному агроному нужно объехать отделения, и наша машина пригодится. В это время в кабинет входит коренастый, плотный человек в белой расшитой рубашке. Высокий лоб, литое горбоносое лицо, красноватое от загара, в седой щетине; под стеклами очков умные, проницательные глаза. Он спрашивает что-то у агронома и тот быстро находит нужную бумагу, усыпанную цифрами.

— Познакомьтесь, — представляет Евгений Кузьмич, — директор совхоза Завелий Аронович Франк.

Рука у директора крепкая. Франк поражает собеседника не только незаурядной и выразительной внешностью, но и энергией, скрытой в каждом жесте, в каждом движении. Говорим, что собираемся поехать на поля с агрономом, а потом побывать на собрании.

— Ну что же, приходите, послушайте, — с едва приметным неудовольствием приглашает директор.

Агроном выдвигает ящик и смахивает туда с письменного стола все бумажки.

— Закрыта канцелярия, поехали, — смеется он.

Узкая полевая дорога идет между огромными клетками пшеничных полей. Вся территория совхоза разграфлена такими прямоугольниками. Вот где раздолье для техники — шестьдесят тысяч гектаров пашни!

Наш спутник рассказывает о трудной и напряженной жизни зернового гиганта. Каждый год приезжают разные люди, поработают лето, выжмут все, что возможно из техники, а после них хоть трава не расти. Не все, конечно, такие. Однако ядро оседлых новоселов растет слишком медленно. Целине сейчас нужны постоянные люди во всех звеньях хозяйства. Решить эту проблему можно лишь благоустройством — жильем, водой, культурой быта.

— А мы воду возим на все отделения автоцистернами. Случается, что в бригадах не только помыться, напиться нельзя.

Вот и третья бригада. Рядом с поселком сухая лощина, глубоким желобом прорезает пшеничные поля.

— Вода-то у вас под боком, — говорим мы, — насыпьте плотину — вот и пруд будет…

— Не дают нам бульдозеров и скреперов, а заявки на строительство плотин годами лежат без движения. — Черные брови у агронома сходятся, глаза становятся злыми. — Сюда бы их на недельку.

— Кого их?

— Чинуш, которые наши заявки маринуют…

Бригадный поселок строится. Моряки в брезентовых штанах и тельняшках выкладывают из самана длинное помещение. Работают легко, слаженно. Напротив ряды полуразобранных тракторов. Ребята в черных комбинезонах старательно ремонтируют машины. Это выпускники Свердловской школы механизаторов.

Останавливаемся. Каждый занялся своими делами: агроном, познакомив нас с бригадиром, уходит к комбайнерам; Федорыч отправляется в гости к морякам; мы разговорились с трактористами — совсем еще молоденькими пареньками. Они будто слышали наш разговор с агрономом и продолжают его.

— Жить в совхозе пока трудно. Вот сейчас время за полдень, а еще чай не пили — воды нет. Цистернами разве навозишься, напасешься для шести бригад. Да и скучно живем — девушек нет, не с кем и потанцевать…

Бригадир приглашает нас к себе. Собираемся в крошечной комнатушке вокруг семейного стола. Радушная хозяйка — жена Павла Алексеевича — потчует нас разными кушаньями. Приготовлено все вкусно — соскучились в походе по домашней кухне. Толстые саманные стены не пропускают зноя. Хорошо, прохладно. Павел Алексеевич ветеран целины. Не так давно он принял эту бригаду от пропойцы. Все тот разбазарил, и люди у него разбежались.

— Трудно было, — вспоминает Павел Алексеевич, — думал-думал, где брать постоянных людей, пошел к Франку, взял отпуск и махнул на родину — в Воронежскую область. В первый целинный год много нас, воронежцев, потянулось сюда за Франком. И теперь собрал там пятнадцать охотников, вот приехали сюда. Сколотилась бригада, да не простая. Договорились: будем сообща навечно обживаться здесь. Мастерские оборудуем — зимой машины починим, не только свои, но и соседних бригад. Общими силами каждой семье поставим дом, плотину насыпем — пруд весной нальется, бахчи, огороды, сады рассадим, за саженцами съездим в питомник… Одним словом, своими руками жизнь поставим. Никому уезжать не захочется. Сами поедут к нам! Ведь каждая девушка мечтает о семье, да и хлопцы тянутся к этому. Загорятся, когда дело увидят. Вроде коммуны новоселов, что ли, получится. Бригадные дела сообща решать будем, и жизнь общую, помогая друг другу, строить.

Запал нам в душу разговор с бригадиром. Едем с агрономом дальше, раздумываем. Прав бригадир. Вот так, снизу, из народных глубин и выплывает новое. Строить нужно не только дома, но и коммунистические отношения, жить, работать сообща, не отгораживаясь друг от друга. Всем вместе, крепко, во весь размах.

Вдоль дороги стеной стоят подсолнухи в человеческий рост, стебли чуть не в руку толщиной, а ведь только еще набирают бутоны — поздно посеяли, рук не хватало для пропашных.

— Людей нам, людей постоянных нужно позарез, — говорит агроном. — Подсолнух на силос пустим, корма нам необходимы.

Присматриваемся к агроному. Хороший, энергичный человек, всю душу отдает работе, знает дело. Таким и должен быть главный агроном совхоза — «полевой директор». И все-таки плохо, что вопросы быта в мыслях и разговорах главного агронома где-то на втором плане. А это сейчас на целине — главное.

Подсолнухи окончились, пошла кукуруза. Тоже запоздали с посевом — початки только пробиваются. А выросла сочная, зеленая, с широким мощным листом. Евгений Кузьмич гладит, расправляет блестящие пружинистые листья.

— Ну, где вы такую красавицу видали? — Агроном рассказывает, что пшеничного зерна совхоз сдает ежегодно четыре с половиной миллиона пудов. Город с миллионным населением прокормить можем. Четыре миллиона рублей прибыли, в старых деньгах, ежегодно получали. А животноводство пока убыточно — только еще развиваемся. Нужны корма, корма и корма.