Виктор Балдоржиев – История духа (страница 2)

И тут я впервые услышала настоящий голос всегда хмурого, угрюмого Титона Родионовича и увидела его настоящее лицо. Они были человечны и мягки.

– Будьте надёжны, Геннадий Леонидович, – сказал он, – мы с Ульяной их не оставим в беде…

После всего этого отец повернулся к высокому и совершенно другим голосом сказал:

– Ну-с, я готов!

Я глянула на высокого, на солдат и обмерла: в руках у них страшно блеснули револьверы.

Отца увели. Мы с тётей Марусей вышли на крыльцо и долго слушали топот копыт по подмёрзшей дороге. Луна зашла за длинно-растянутую по небу тучу, надолго утонула в её чёрной толще. В потемневшем саду от предутреннего ветерка шуршали остатки осенней листвы, а может быть, то шуршала отставшая кора на старой черешне, а мне казалось, что там в темноте, в гуще вишенника в конце сада кто-то лихорадочно-торопливо заряжает и не может зарядить ружьё, щёлкает курком, сердится…

В пустой разгромленной комнате тётя Маруся бессильно опустилась на стул, на котором ещё полчаса назад сидел отец.

– Вот, доню, и нет с нами нашего батька…

Как будто дрогнуло что-то во мне от этого голоса, от её слов, мне представилась потрясшая меня картина: батько, наш батько, добрый, красивый, гордый – в цепях, в сыром тёмном подвале с железными решётками, больной, измученный…

– Мама! – кинулась я тёте Марусе, не заметив, что впервые так назвала её. – Мама, – кричала я, – выкупим нашего батька! Продадим всё-всё: ковёр, платье, книги – скорее выкупим его, ведь он там умрёт!

Я захлёбывалась слезами, торопила, молила… Тётя Маруся обняла меня, прижала к себе.

– Много, много, доню, надо, чтобы выкупить нашего батька…

___________________________________________

Теперь я обязан дать некоторые пояснения к рассказу, ибо, возможно, сегодня один я знаю то, что не дано знать читателю. Гануся – это Виктория Геннадьевна, это её семейное, детское имя, Горя – Горислав, брат Виктории Геннадьевны. Почему же Гануся называет Марусю то тётей, то мамой? Родная мать Гануси и жена Геннадия Садовского умерла до этого события, умирая, она наказала мужу взять в жёны её сестру – Марусю.

Сегодня я перечитываю знакомый мне рассказ, и снова волнующие чувства охватывают меня. Я снова становлюсь свидетелем большой беды, как будто бы и я, незримо, нахожусь в той хате далёкой Украины, которая уже утрачивает в тот момент, как и все страны СССР, солнечные ночи.

Писатель Геннадий Садовский был расстрелян в Соловках. В 1990 году Виктория Геннадьевна показывала мне письмо от Горислава Геннадьевича. Там была газета с его статьей о Соловках. Он ездил туда и нашёл документальные свидетельства о своём отце, которого так и не смогли выкупить из неволи маленькая Гануся и её вторая мама Маруся…

Многое меня связывает с Василием Ивановичем, Викторией Геннадьевной Балябиными, Геннадием Семеновичем Донец (на одном из фото – рядом с Балябиным). Часть моей жизни прошла с ними. Иногда, во сне. они снова рассказывают мне о своих судьбах и литературе, переживаниях и чувствах… Это целый век! Попробую собрать воедино то, что звучит во мне из того века, может быть, получится. А потому надеюсь на продолжение…

Долгор Цыдыпова

1936 год. Торейская степь у монгольской границы…

Когда русская учительница Мария Васильевна рисует на доске мелом буквы, десятилетняя Долгор всё время сравнивает их с причудливыми морозными узорами на окне класса, которое выходит прямо в степь. Но сейчас зима, степи не видно, на стекле – узоры, похожие на буквы. А когда окно оттает, то за окном видны Соном-озеро, дальние синие горы у Торейских озёр и необозримая степь. Там пасёт овец ее отец Цэбэгэй Цыдып. А теперь Долгор нельзя в степь и кочевать с родителями между Монголией и Россией или у берегов Торейских озер. Ей надо учиться в школе, а в степи теперь УР – укрепленный район, всюду роют землю и возят на верблюжьих и бычьих повозках песок и камень. Там много солдат, которые иногда заигрывают с бурятками… Зимой они мёрзнут.

В классе жарко от печи, а Мария Васильевна говорит, что за окном 42 градуса мороза. «Наверное, учительница, тоже мёрзнет», – удивляется Долгор. Сама она никогда не думала о холоде или зное. В любое время человеку хорошо и в любое время он должен работать. Так всегда говорят папа и мама-Хандама…

Два года, проведённые в школе вместе с ровесниками и Марией Васильевной, – это маленький отрезок настоящего детства Долгор. Потом она вернулась в степь и дальше была только взрослая жизнь. Сегодня ей 90 лет. Она продолжает жить всё в той же степи. Но уже не видит хрустальных узоров на оконном стекле, но слышит иногда голос Марии Васильевны и многих других знакомых людей: память обострилась и выхватывает из мглы времени каждую деталь. Теперь все образы и вещи прошлого чистые и ясные, как пейзаж степи за оттаявшими узорами весеннего окна. Что видит мысленным взором, ослепшая два года назад, девяностолетняя чабанка Долгор Цыдыпова?

Сначала она слышит голос отца, который рассказывает ей, что семейство их люди называют Баатхурнууд, а принадлежат они к роду hуури бодонгуд. Почему их так называют? Жила в торейской степи основательная женщина по имени Бальжит, нажила много скота. Распределила богатство между детьми, наказала им всё в жизни делать основательно и крепко – батаар. Отсюда и прозвище – крепкие, батхурнууд.

Всё ещё бодрая, она смотрит невидящими глазами из своей комнаты в степь: в памяти её предстает скачущий на коне отец. Ей говорили, что её родная мать умерла, когда она была совсем маленькой, потом отец привёл другую жену – Долодой Нансал. Но она заболела и тоже умерла. Было это в 1927 году. Третьей матерью Долгор стала Мункын Хандама, она переступила порог их юрты в 1933 году. Это событие Долгор уже хорошо помнит. В памяти её всё еще стоят в дверях юрты освещённые солнцем две молодые бурятки – Мункын Хандама и Тумэнэй Дарима. Кто-то из родных показывает на Хандаму и говорит семилетней Долгор, что отныне она будет её мамой…

Долгор выросла крепкой и сильной девушкой. Крепкий человек должен помогать слабым, а для этого он не должен бояться стужи, зноя и любых трудностей. Так были воспитаны все её предки.

На западе шла война, Долгор, тогда совсем ещё подросток, пела задорные и печальные песни (все Батхуры поют) и, погоняя верблюдов, запряженных в длинную телегу с «прицепом», оглядывала родную заснеженную степь. За ней скрипели телеги её подруг – Сыржимы, Сурэн, Даримы. Верблюды тоже оглядывали степь и внимали песне Долгор.

Всего с прицепами было 10 телег. Три женщины пилили ручной пилой огромные деревья и до заката солнца успевали загрузить пять телег. Ближе к ночи разжигали костер, из коры деревьев устраивали постель. Так и спали.

С рассвета до вечера снова пилили. 10 груженных огромными деревьями телег отправлялись в ночь. И снова в ночной степи слышались песни Долгор. Ехали всю ночь, 70-80 километров – до самой границы, где был УР. Фортификационные укрепления спасали Советский Союз… Долгор спасала мама-Хандама, шившая ей прочнейшие кожаные одежды.

Потом начинались весенние полевые работы. Пахота, посевная. Быки, верблюды, кони – вот и вся «техника». Десять пар быков – колонна, самый маленький мешок зерна – 60-70 килограммов. Сохи тянули быки, а бороны – верблюды. Комбайн тоже тянули на упряжи… Из мглы памяти проясняются лица трактористок – Ленхобо, Мыдыгма, Сэмэнжэ, Цыпыл, Пильжит, жатки, скирды. Веялки, трееры… Всё трещит и тарахтит, всюду вихрится пыль, солома летит в одну сторону, зерно – в другую. Короткая тишина, и снова 10 телег через Чиндантский мост тянутся на станцию Оловянная. В пути две ночевки – за мостом и перед станцией….

В памяти возникает муж, с которым она не успела пожить, его схватили неизвестные люди и отправили в ссылку, оттуда он не вернулся. Знакомые образы, смеющиеся и печальные лица, их жесты и очертания, оживают в мыслях и сменяют друг друга чередой. Все крепкие люди.

Слабый человек может спиться, упасть, схитрить, ловчить, лезть наверх по головам других, но на самом деле – опуститься. Сильный должен не позволять слабому человеку опуститься.

Видимо, в современной жизни мало крепких людей, большинство – слабые. Если не так, то почему жалобы и причитания отовсюду, а с ними – обман, воровство, лицемерие? Куда подевались сильные люди?

Сверстников и друзей в памяти Долгор сменяют родные: отец Цэбэгэй Цыдып, братья и родственники – Цырен, Цыбен, Цыремпил, Петр, который остался в Монголии. Долгор слушала песни его жены Тумэр-Батор на Алтаргане. Кто после Долгор оживит в памяти эти образы?

Кто увидит в мыслях её отца, который умер в 1959 году? Кто вспомнит её молодой и сильной в 1955 году. Тогда она приняла отару овец, колхозом стал руководить мудрейший Балдан Базарович Базарон.

Долгор чабанила в степи 40 долгих лет! Кто теперь расскажет о жизни?

Может быть, самой написать песни и сохранить для потомков?

С этой мысли она начала сочинять и петь свои песни, как бы смотря в окно, через морозные узоры, в родную степь, где оживают знакомые образы и родные лица ХХ века. Там ей о чём-то говорит Мария Васильевна, смеётся Мыдыгма Батуева, рассказывает ульгуры-сказания Анданай Намсарай. Позже она из этих ульгуров сложит песни и споёт их на Алтаргане в Алханайской школе…