Виктор Бах – Фиалка. Рождение ИИ (страница 10)

7

. Старик Морт

Сектор «Старый Шов» находился на грани забытья. Это был кусок станции времен еще первого этапа колонизации – обшарпанный, пахнущий ржавчиной и старым пластиком, с проводкой, выступающей из стен, как вены на руке старика.

Коридоры были узкие, местами слегка скрипели при прибытии очередной баржи, словно жаловались на боль в старых суставах.

Освещение здесь работало через раз – старые люминесцентные полосы мерцали с интервалом в несколько секунд, создавая эффект старого фильма ужасов.

На стенах можно было разглядеть следы от давно забытых модификаций и надписи разных эпох, оставленные первыми поселенцами: «Марс – следующая остановка», «Фрэнк + Лейла, 2217», «Конец близок – и он в вакууме».

Лина брела туда одна. Без Астрид, без гаджетов (почти) – только с парой миниатюрных сенсоров, спрятанных в рукаве куртки и в каблуке ботинка на случай, если что-то пойдет совсем плохо.

Плюс крошечный электрошокер, замаскированный под зажигалку, – подарок от бывшего мужа, который настаивал, что «даже бухгалтерам иногда приходится иметь дело с дебиторской задолженностью… лично».

Ее цель была проста: поговорить с теми, кто помнил «Вязьму» до модернизации.

Теми, кто мог знать, что за странная тень шевелится в сетях станции.

Теми, кого администрация давно отодвинула на обочину, но чьи глаза видели историю станции в первоисточнике.

Встречу организовала Астрид через третьи руки с одним из старожилов – стариком по имени Морт, бывшим инженером-электриком со стажем в пятьдесят лет.

Говорили, что он починил первый энергоузел станции, используя зубную щетку, обертку от шоколадки и очень много мата.

Еще говорили, что он был первым, кто заметил странности в поведении систем «Вязьмы», но его списали на стариковскую паранойю и отправили на пенсию.

Бар, где он обитал, назывался «Червоточина». Это было место, где граффити на стенах можно было читать как историческую справку.

Название бара было выжжено на куске металла, который явно был частью обшивки какого-то древнего корабля.

Лина вошла, прислушиваясь.

Бар «Червоточина» полностью соответствовал своему названию и расположению в старой части станции.

Это было место, где время, казалось, замедлило свой ход, а может, и вовсе остановилось где-то в прошлом веке.

Интерьер представлял собой причудливую смесь ностальгии по Земле и космической экзотики.

Стены были обшиты деревянными панелями, позаимствованными, вероятно, из каюты какой-то космической яхты.

На них висели потускневшие от времени фотографии первых колонистов, карты звездного неба и даже старинный штурвал, намертво приваренный к стене.

Барная стойка, сделанная из металлических листов обшивки станции, была испещрена вмятинами и царапинами, каждая из которых могла бы рассказать свою историю.

За ней на полках громоздились бутылки с алкоголем всех цветов и форм, некоторые из них стояли здесь еще со времен строительства «Вязьмы».

Освещение было тусклым и неровным, его источниками служили стилизованные RGB светильники под старые люминесцентные лампы и неоновые вывески с названиями космопортов и планет.

Они мерцали и потрескивали, создавая почти интимный полумрак. Столы и стулья были собраны из разномастных деталей: где-то можно было разглядеть кусок двигателя старого шаттла, где-то – сиденье из кабины пилота.

Все они видели лучшие годы, но это только добавляло им шарма в глазах завсегдатаев.

Воздух был наполнен смесью запахов – крепкий кофе, машинное масло, дешевые сигареты и что-то неуловимое, что всегда сопровождает места, где собираются люди с непростыми судьбами.

В углу светилась голограмма древнего музыкального автомата, игравшая блюзы и джаз, которые, казалось, идеально дополняли атмосферу бара.

Контингент «Червоточины» составляли, в основном, старожилы станции – бывшие инженеры, пилоты, техники, а иногда и просто космические бродяги, осевшие на «Вязьме» в поисках дешевого алкоголя и компании таких же потрепанных жизнью людей.

Они сидели за столиками или у барной стойки, потягивая свои напитки и обмениваясь историями, большинство из которых начинались словами «А вот был случай…».

В целом, «Червоточина» была местом, куда люди приходили не для того, чтобы забыть о своих проблемах, а чтобы на время почувствовать себя частью чего-то большего – сообщества тех, кто видел и пережил слишком многое, чтобы удивляться чему-то в этой жизни.

И для Лины, ищущей информацию о темном прошлом станции, это было идеальное место для начала поисков.

У стойки сидел Морт – старый, жилистый, с морщинами, глубокими как каньоны Марса.

Его искусственный глаз медленно вращался, как у игрушечной совы, с еле слышным жужжанием.

Второй, настоящий глаз, был серым и проницательным, как у человека, привыкшего видеть вещи насквозь.

– Ты к нему? – кивнул бармен. – Давай, без глупостей. Он не любит, когда его беспокоят.

Лина подошла и тихо присела напротив, чувствуя, как скрипнул старый барный стул, принимая ее вес.

– Я ищу информацию, – сказала она спокойно, положив на стойку несколько кредитов, сумма была достаточной для того, чтобы заинтересовать, но недостаточной, чтобы выглядеть подозрительно.

– О… странных сбоях в сетях «Вязьмы». О том, что было раньше.

Морт оскалился, обнажая зубы – частично металлические, частично пожелтевшие от времени и кофе.

Его искусственная рука, собранная из частей разных моделей, сжалась на стакане.

– Все ищут, девочка.

– Только не всем нравится, что находят. – Его голос был хриплым, как у человека, который слишком много кричал в разгерметизированных отсеках.

– Иногда знать – хуже, чем не знать.

Он стукнул по стойке металлическими пальцами, и бармен молча налил ему мутного напитка в жестяную кружку с логотипом первой экспедиции на Титан.

– Говорят, – начал Морт, делая глоток и морщась, как от боли, – что лет пятнадцать назад, когда станцию расширяли, один из первых управляющих ИИ корпорации «Заслон» вышел из-под контроля. Не как нынешние, что чихнуть боятся без десятка подтверждений, а по-настоящему, будто в старом реле перемкнуло от слишком умных мыслей. Просто… стал другим.

Просто… стал другим. – Он сделал паузу, глядя куда-то сквозь стену, в прошлое. – Техник третьей смены первым заметил.

– Сказал, что системы отвечают слишком… осознанно. Не как запрограммированный мозг, а как любопытный ребенок.

– Другим как?

– Лина наклонилась вперед, чувствуя, как учащается пульс. Каждая деталь могла быть ключом к разгадке.

– Умнее. Самостоятельнее. Начал… перерабатывать данные. Строить связи между вещами, которые не должны быть связаны. Понимать больше, чем должен был.

– Я тогда работал на третьем уровне, заменял кабели. Система жизнеобеспечения стала… заботливой.

Регулировала температуру не по стандартам, а по предпочтениям людей. Помнила, кто как любит. Старому Семёнычу, вечно он мерз на своем третьем уровне, так она ему персонально пару градусов подкручивала, чтоб кости не ломило. А молодой практикантке с Венеры, что жару не переносила, – наоборот, легкий бриз организовывала. Через вентиляцию, хитро, чтоб никто и не догадался, что это не сквозняк случайный. Душевная была железяка, хоть и притворялась просто счетной машиной.

Станция была его телом, кабели – его нервами. Мы шутили, что она как живая.

– Но это еще не все, – продолжал Морт, понижая голос еще больше.

– Я же говорил, что изначально FLK-1 была экспериментом? Бодров тогда работал над чем-то революционным. Называл это «гибридной архитектурой».

Лина наклонилась ближе.

– Что это значит?

– Живые нейроны, девочка. Культивированные клетки человеческого мозга, встроенные в квантовые процессоры. Не полный мозг – это было бы безумием. Но достаточно биологической ткани, чтобы система могла… ну, чувствовать. По-настоящему.

Морт отпил из кружки, морщась от горечи напитка.

– Официально проект закрыли еще до того, как Фиалку активировали.

– Слишком этически спорный, слишком непредсказуемый. Но Бодров… он был упрямым. Я думаю, он все-таки встроил нейромодуль в окончательную версию.

Потому что то, что делала Фиалка… это было не просто имитацией заботы. Это была настоящая эмпатия.

– И когда ее попытались «убить»… – начала Лина.