Виктор Азбукиведиев – Рассказ из одного слова (страница 2)

— Не знаю, — отрезал Ваня. — Слышал от деда, когда он собирался идти платить налоги. Учимся, учимся, — с жаром продолжал Ваня, — а русской речью толком не владеем. Дедушка мой, к примеру, с адыгейцами на адыгейском калякает, с армянами на армянском, а прадед так тот немецкие стихи наизусть читал. А я что? Прав редактор — взрослый неуч... — Сапожник, что квартирует у деда в сарае, читал мне стихи и пел вполголоса песни, которых я нигде не слышал. Спросил его, в каком сборнике они напечатаны, и он ответил — в ГУЛАГе. В этом сборнике, говорит, есть всё: и песни, и пляски, и трагедии кровавее шекспировских, и много чего такого, чего нет здесь, на этой улице. Я спросил сапожника, где взять сборник «ГУЛАГ», но вместо ответа он достал из-под лавки свёрток и сунул его мне в руки. В свёртке была книга... «А. С. Пушкин. Сочинения. Том первый», — прочёл я на 3-й странице... Ниже на штампе значилось: в/ч 55884, инв. № 3799, и в самом низу: «Государственное издательство художественной литературы. Москва, 1957 г.».

— Разум и душа поэта в стихах, в сказках, — пояснял сапожник. — В них он жив и будет жить вечно. И не верь россказням учителей о причине гибели гения. Мудрый человек (он сгинул на Колыме), а их там сгинуло видимо-невидимо, рассказал мне, как под дуэль подвела поэта его косоглазая красавица жена. Берегись, Ваня, женского полу. Ты молод, силён, красив, горяч, жаждешь справедливости, но неопытен. Женщины съедят в тебе силу, красоту и жажду... И ещё... Не дай вовлечь себя в шайку, обещающую светлое будущее, не позволь надеть на себя ярмо их несбыточных идей, не стремись в их партию и на службу в карательные органы.

Писательская искра не погасла в Ване после вылитого на неё ушата редакторского крика; она тлела в нём незаметно для окружающих. Время шло... Гудела радостями весна. Гагарин побывал в космосе. Море цветов усиливало народное ликование. Вчерашние девочки-одноклассницы приподнялись на каблучках и стали девушками. Ваня и я были моложе их. Мы начали учёбу в шесть лет и одноклассницам были не ровня...

Сегодня Писатель смотрелся грустным, задумчивым и дерзким. Вчера подвёл волейбольную команду — пропустил игру, а сегодня ушёл с воскресника, уселся за забором ДК и слушал жужжание пчёл, листая учебник физики. Из ДК послышались звуки духового инструмента; кто-то фальшиво играл на трубе. В дыру забора просунулись две знакомые рожицы с папиросами в зубах.

— Тебя зовёт Максимыч... Жмурик есть, а трубач один. Пойдёшь?

— Нет. Я Максимычу объяснил, и он знает почему.

Шестиклассником Ваня записался в духовой оркестр. Через год он хорошо читал ноты и играл на трубе во взрослом составе. Ещё через год часто подменял пьяного Максимыча и руководил оркестром на вечерах танцев, праздничных демонстрациях и прочем. Самым тягостным мероприятием для Вани были похороны. Всё его существо сопротивлялось хождению с душераздирающими звуками труб в процессии за гробом. В прошлом году Ваня оставил трубу в покое и отдался волейболу. Музыка продолжала звучать в нём, но чаще и чаще — своя собственная... Глядя в безоблачное небо и слушая жужжание пчёл, он стал напевать «Венгерский танец» Брамса, потом запел своё — медленное. Звуки виолончели он изобразил голосом и, мечтая о чём-то, стал повторять названия музыкальных терминов... «Анданте кантабиле», — певуче произнёс он.

Ваня и я поступили в один институт, жили в общежитии в трёхместной 20-й комнате, и все трое, краснея, уже делали комплименты девушкам. За луноликой блондинкой Женечкой Цыплаковской пытались ухаживать сразу четверо претендентов, и многие думали, что счастливчиком будет Эдик Пиотрович из нашей 20-й комнаты, которого мы с Ваней прозвали «Питрович», но Женечка предпочла Ваню. Ваня был строен и с жаром декламировал стихи. Старшекурсники, кто уже влюблялся и испытал это умопомрачение, с пониманием заметили все его признаки у Вани, первый из которых — писание стихов. Около двух недель их видели вместе, потом стало ясно — расстались.

— Представляете, девочки, — рассказывала страдалица, — написал мне стихотворение, а в нём любит не меня, а какую-то чернокожую, какое-то страшилище... Прославляет её на все лады вместе с Кубинской революцией. Я не расистка какая-нибудь, но я не люблю туфли из чёрной кожи. То ли дело розовые... но а белые, беллые...

Женечка закатила глаза.

— В белых идёшь — танцуешь, душа поёт, поэзия звучит, а он... Скажу вам, девочки, в нём росту полтора Ивана, а ума как у кошки... сами понимаете чего. Его друг Питрович от полтора Ивана далеко не ушёл, — сетовала Женечка. — В субботу пошла с Питровичем, с этим, значит, Эдиком, в парк. Сидим на лавочке. Заиграл оркестр со скрипками из музучилища. Он вскочил, кружится волчком и, глядя на мои красивые ножки, говорит: «Какое чудо! Глинка, Глинка! „Вальс-фантазия“...» Я посмотрела на свои красивые ножки и вижу, что к каблуку босоножка прилипла не глина, а другое. Нет, говорю, это прилипло что-то собачье. Надо запретить гулять в парке с псами. Если б вы видели, как смотрел на меня Питрович, ну этот Эдик. Точно баран на новые ворота. Все эти три товарища из 20-й комнаты: полтора Ивана и оба Питровича — деревенщины и тупые как сибирские валенки.

Дверь в комнату трёх товарищей была приоткрыта, и я (второй Питрович) хорошо слышал и «деревенщину», и «сибирские валенки», но выйти не мог. За дверью стояла кастелянша Варвара Степановна и, слегка картавя, говорила:

— Да, очень патриотический у нас Ваня и, скажу, бестолково языкатый. Похож языком на моего дядю, что был парторгом в своё время и ратовал за мировую революцию. Язык его и подвёл. Нехорошее слово сгоряча сказанул, так он за это слово в 37-м, как в воду канул.

Я кое-как протиснулся из комнаты трёх товарищей и спросил Варвару Степановну:

— За одно слово? Что же это за слово такое?

Рассказ Варвары Степановны (из новеллы № 11)

Шёл мой дядя поздним вечером с партсобрания. Темно, грязища непролазная, а тут ещё на собрании какой-то умник прочитал новый список негодяев, которых ночью забрали воронком как врагов народа. Недоволен был дядя. Я сама слышала (мне тогда уже десять лет было), что он сказал про те забирания: «Надо же, верных ленинцев гребут. Что же это дальше-то будет? С кем мировую революцию довершать будем, с предателями?»

Так вот. Идёт дядя по-над заборчиком, а сам за заборчик держится, чтоб не упасть в колею с жижей, а прямо у заборчика ещё днём поставили телеграфный столб — почтальонше телефон провели. Утром шёл на работу — столба не было, а тут на тебе — столб, да ещё и в кромешной тьме. Дядя поскользнулся и головою об столб. «Фу ты, — говорит, — твёрдый как у Сталина лоб». А за забором, во тьме непроглядной, на соломенной куче притаились участковый с почтальоншей... Женатые распутники в распутицу любовь крутили. А ей же по столбу телефон проведён... Думали, сгинул дядя, — продолжала Варвара Степановна, — ан нет, в 54-м объявился. Еле признали, кто такой, еле допытались. Молчуном сделался, крепким орешком сказался. Болтуны — они живучи, им всё нипочём. У дяди, видимо, нервы колымскими морозами закалились... Законной жене на то, что она уже шестнадцать лет прожила с другим мужиком и у них четверо детей, ничего не сказал. Молча похлебал борща и пошёл к начальству доказывать правоту. Требовал вернуть партбилет.

Эдик, услышав от меня «деревенщину и валенки», улыбнулся, а Ваня покраснел и строго сказал:

— Напишу юмореску и в ней покажу, кто на самом деле деревенщина, а кто интеллектуал, и прочту нашему модному «Цыплёнку» стихотворение. Пусть узнает, что думает о чёрной коже бирманский поэт Маун Сван Йи.

Ваня глубоко вдохнул и прочёл:

— «Человек светлокожий!

Люди — это всегда люди,

С чего ты взял, что ты выше других?

Человек светлокожий, пойми:

Чёрный человек и белый человек — оба люди.

С чего ты взял, что один — господин, а другой раб?

Какой новый бог внушил тебе это?»

— И ещё о Кубинской революции, — гордо подняв голову, произнёс Ваня.

— «На несметных своих плантациях

Кубинцы сеют тростник.

С грузовика у дороги

Янки их стерегут.

С несметных своих плантаций

Снимают тростник кубинцы.

С грузовика у дороги

Янки их сторожит.

Сок нагревают кубинцы,

Продают свой сахар кубинцы,

Выручают деньги кубинцы —

Янки всё забирают.

На несметных своих плантациях

Вооружились кубинцы.

С нового острова Куба

Янки бегом удирают.

Тростник государства Кубы

Растят и едят кубинцы.

Кубинские миллионы —

Собственность только Кубы».

В Ване возжёгся писательский огонёк. Искра, тлевшая долгое время, сделала своё дело. Огонёк привёл Ваню в Краевую центральную библиотеку. Он стал засиживаться в читальном зале и однажды даже опоздал на тренировку в волейбольную секцию. Шло активное самообразование, и, видимо, под влиянием весеннего солнца, цветущей сирени и тому подобного, у Вани как из рога изобилия посыпались стихи. В читальном зале, склонившись над блокнотом, он подыскивал рифму к слову «туман» и не заметил, как к нему подошла женщина-библиотекарь и попросила отнести в подсобное помещение перевязанные стопы газет и журналов. Молодая работница удивилась Ваниной ловкости при укладке стоп на стеллаж и в знак благодарности хотела изобразить ему воздушный поцелуй, но в тесноте потеряла равновесие, и её пухлые губки попали Ване в нос и коснулись губ. Женщина рассмеялась и спросила Ваню: «Что вы любите читать? Я подберу вам книги...» — на что Ваня, сосредоточившись, ответил: