Виктор Азбукиведиев – Рассказ из одного слова (страница 1)
Рассказ из одного слова
Рассказ из одного слова
После читки газет, журналов, просмотра телепрограмм Иван Феоктистович часто что-то записывал. Это были критические заметки, опровержения, очень жёсткие отзывы на заявления недальновидных политиков, на риторику внешних и внутренних врагов России и тому подобное. Были, однако, и мягкие отзывы: на талантливую книгу, фильм, познавательные, спортивные, музыкальные и другие программы. На отдельных листках и в истрёпанных тетрадях, в беглом почерке Ивана Феоктистовича, читались попытки пародий, рассказов и даже романов, но почти вся его писанина находилась в неоконченном виде и нигде не печаталась. Писанина читалась и почиталась в кругу единомышленников — ценителей его творчества. Закончить начатое мешали события, которые следовали не размеренно, как того хотелось бы автору, а лезли одно на другое и сверху и с боков, а на них — новые и новые, ещё и ещё. Беспросветное нагромождение событий, лавинообразно идущих со всех частей света, отвлекало Феоктистовича от недавних и давних записей и рождало желание немедленно записать своё твёрдое мнение о новой экономической или же политической дикости и лжи, только что появившейся в СМИ.
Герои его неоконченных драм, комедий и трагедий с неких пор стали заводить пожилого автора в тупик. Некоторые рьяно начатые произведения, обречённые, как правило, на забвение, в последнее время были всё же закончены, но не так, как были задуманы ранее. Специальная военная операция по защите жителей советского Донбасса от истребления украинскими нацистами заставила истинного патриота переиначить фабулу некоторых произведений. Одну из комедий под названием «Поющая державьё», в которой автор с присущим ему юмором писал о весёлой и богатой выкрутасами сценической и закулисной жизни популярных поющих и танцующих лиц, мелькающих почти круглосуточно на телеэкранах, резонно окончил трагедией.
В «Поющей державьё», начатой лет тому, он с лёгкой иронией описывал венчания поющих мальчиков с поющими бабушками и цирковых девочек с дедушками. Не щадил ни примадонн, ни «примадоннов», ни мелких сошек вроде Галкина, Макаревича и им подобных. Ныне же, когда поющие мальчики вместе с поющими бабушками и девочки с дедушками запели за кордоном преступные русофобские мотивы, автор в последнем акте комедии твёрдой рукой дописал:
— Занавес открыт! На сцене зрителям кланяются молодые выпускники творческих академий — будущие артисты, солисты и прочие! Из зала звучат овации, «браво» и возгласы зрителей: «Удачи, успехов вам...» Некоторые выкрикивают: «Всю беглую артистическую знать и не знать и прочую тщеславную мелюзгу — заочно арестовать, экстрадировать в Россию и судить здесь на сцене, как предателей. Всем по двадцать с конфискацией. И тем, кому за двадцать, и за тридцать, и за сорок, и за... Суду не обращать внимания ни на птичьи фамилии, ни на что другое. ...» Finita la commedia, — выкрикивали зрители в зале.
В рассказе «Честь» московский журналист, который вначале патриотического рассказа был выписан Феоктистовичем истинным патриотом, сегодня оказался в Киеве и оттуда стал изрыгать хулу на нашу матушку-Россию. Автор оригинально заканчивает рассказ, начатый более года назад. В последней короткой главе молодой, с виду стеснительный журналист (главный герой короткой последней главы) посылает прошение, подписанное народом, в Конституционный и Верховный суды с просьбой вернуть смертную казнь через повешение. Суды, само собой разумеется, возвращают, и изрыгавший хулу оборотень, предавший Отечество с корнями и потрохами, на третьи сутки после приговора лихо дрыгает ножками на виселице в предсмертной конвульсии, а в это время около эшафота стоит пока ещё живая очередь беглецов-предателей с мешками на головах, ожидающих «небесной манны». Автор словами своего стеснительного героя подчёркивает, что через мешковину им, конечно же, хорошо виден процесс отделения грязной души от тела, испачканного грехом предательства.
По письменной просьбе единомышленников (протокол № 1) оба произведения автор послал в Нобелевский комитет с сопроводительной запиской, в которой заявил, что он заведомо отказывается от премии, ибо не желает пачкать руки и душу о доллары, полученные на крови миллионов невинных людей, уничтоженных динамитом, изобретённым Альфредом Нобелем, и что премии политизированный комитет присуждает деятелям, отдающим приказы бомбить тем же динамитом мирных людей в государствах, не имеющих ни динамита, ни хлеба. «Я не желаю, — подчеркнул автор в записке, — быть вписанным в историю рядом с именем американского президента-убийцы, удостоенного премии мира за бомбёжки неугодных государств, грабёж их природных богатств, а также числиться рядом с творческим уродом и уродицей, получившими нобелевскую премию за грязь, вылитую на своё правительство, народ и историю Отечества».
С раннего утра Иван Феоктистович был в приподнятом настроении. Вчера поздним вечером двое однокурсников напомнили ему о традиционной встрече выпускников КПИ 1968 года. Однокурсников в живых осталось всего трое: Феоктистович и двое Петровичей. Созвонившись, решили собраться в грядущее воскресенье, но не в кафе, как всегда, а дома у Петровича — лидера факультета. Феоктистович тщательно готовился к задушевной встрече. В коробку из-под медикаментов аккуратно поставил бутылки с вином и коньяком собственного изготовления, перегородил ряды бутылок от сотрясения тетрадями со своими произведениями, приготовил смартфон, гитару и стал листать альбомы, с тем чтобы взять на встречу кое-какие фотографии. Он долго смотрел на снимок, сделанный в январе 2006 года, запечатлевший восстанавливаемую бревенчатую церковь Петровских времён в Ленинградской области, и, листая альбом, бубнил:
— На этом Медный всадник, на этом Эрмитаж, Фавн, раздевающий Флору, а на этом — ряды... Ряды, — строго произнёс он. — Ряды сомнительных нищих, сидящих почти от Невского до входа в Казанский собор на крепком крещенском морозе... — На этом снимке — объёмные нержавеющие баки с крещенской водой внутри прекрасного собора, — ещё строже произнёс Феоктистович.
У Ивана Феоктистовича возникла необходимость что-то записать по поводу огромных баков, портящих вид, дух и суть величия Казанского собора, но ни блокнота, ни тетради под рукой не было. Листки, лежавшие на столе в изобилии, были исписаны. На одном всё же нашлось немного места. Он стал читать давнюю писанину, чтобы определить ценность записи, но даже при тщательном разборе расшифровать написанное не удалось. На обратной стороне листка (счёт магазина «Хозтовары») было написано: «Люди страдали и гибли от повальных эпидемий: чумы, холеры, нищеты... сегодня к ним открыто добавились: Эбола, Обама и множество скрытых, но очень губительных инфекций, разработанных в лабораториях по заказам и финансированию Пентагона».
Исписанные бумажки автор время от времени сортировал и большую часть употреблял при розжиге мангала. Каждый раз, глядя на пламя, Феоктистович вспоминал о сожжённых тетрадях с юношескими стихами и прозой... Тогда, бросив их в огонь, он торжественно произнёс: «Пусть во мне всё это ещё и ещё перебродит, наберёт крепость и силу, а всякая муть осядет, тогда эти же мысли я преподнесу человечеству в ёмком совершенстве».
В юности за Иваном Феоктистовичем, тогда просто Ваней — моим одноклассником, держалась кличка «Писатель». В 8-м классе у него видели рукопись, которую прочла отличница Вера Т. Она как-то при всех сказала: «Очень остро пишет Ваня, как настоящий писатель». Воодушевлённый похвалой, Ваня и, сразу после этого, «Писатель» сочинил острую патриотическую статью к Дню Советской Армии и отнёс её в редакцию местной газеты. На следующий день после уроков мы с Ваней зашли в редакцию. Писатель решил дополнить свою статью важными подробностями. Пожилая женщина внимательно посмотрела на Ваню и сказала:
— Молодой человек, Будённый был кавалеристом, а не танкистом... Минин и Пожарский подняли народ, а не полки и руководили не армией, а ополчением.
В этот момент по коридору, прихрамывая, проходил военный с твёрдой поступью значимого человека.
— Василий Афанасиевич, — обратилась к нему женщина, — вы спрашивали, в какой школе учится Перочинников. Он перед вами. Спросите его сами.
— Так вы, оказывается, взрослый неуч, — удивился значимый человек и снизу вверх сурово оглядел Писателя. Ваня был на голову выше значимого человека — редактора газеты.
— Перочинников Иван Феоктистович, — снизу вверх строго заговорил редактор, — я посещу школу, в которой вы учитесь, и попрошу, чтобы вас перевели в начальные классы, а сейчас я имею острое желание выпороть вас вот этим ремнём офицера.
Редактор был одет в парадную военную форму.
— Я не позволю издеваться над Красной Армией, — повысил голос редактор и перешёл на крик.
Но Ваня уже знал, что некоторые служивые, кто командовал когда-то хотя бы взводом, продолжают командовать везде: на собраниях, работе, на улице, дома. С командирами он уже имел шумное знакомство. Женщина и редактор вошли в кабинет, а Ваня пожал плечами и, увидев меня, махнул рукой.
— Сволочи, — буркнул он в закрытую дверь.
По дороге домой я спросил его, что означает это слово.