Виктор Астафьев – Сибирский рассказ. Выпуск IV (страница 37)

В остяцкой избушке впервой в жизни и провел я собрание. Дашу заставил протокол писать. Вопрос поставил один — о колхозной собственности.

— Дорога впереди трудная, — говорю мужикам, — неминуемо придется нам на пути через речки переправляться, поневоле бросать розвальни. А двенадцать саней колхозу недешево стоят. Потому мое предложение — заготовить тут сухостойного лесу, связать плот и составить на него дровни. Двое из нас мужиков вместе с Дарьей коней дальше поведут, а один останется и, когда вскроется река, поплывет на плоту с санями до самого дому. Какие, мол, по этому вопросу будут прения?

— Прение такое — кому оставаться? — спрашивает Никанор.

— Мне ехать до края, потому как я за старшего назначен, — говорю. — Выходит, кому-то из вас со мной в дороге судьбу пытать, а второго пусть река несет. Жребий будем тянуть али как?

— Не нужон жребий, — возражает Кузьма. — Никанору оставаться — и весь разговор. Он справку у тебя просил, пущай со справкой и плывет. А мы с тобой за коней перед колхозом в ответе.

Так и записали.

Задержались на день, покуда нарубили и свозили ельнику под берег. Сплотили к вечеру бревна, привязали вожжами розвальни.

— И поплывешь ты, как Колумба, — говорит Никанору Кузьма. — Да мотри только, ветрена тебя зарази, колхозные оглобли по дороге не распродай.

Поначалу сомневался я — как Даша верхом поедет, так она еще не хуже мужика держалась. «У меня, — смеется, — отец — казак…» А когда на четвертый день гнедая кобыла с ней под лед провалилась, не до смеху всем было — сама в ледяной воде искупалась и лошадь еле-еле спасли. Приключилось-то это уже под самым Огневым яром, куда она путь держала, так мокрехонькую в тулупе ее к отцу в избу и завели. Свыклись мы за дорогу, когда распрощались, вроде потеряли что-то.

От Огнева яра до райцентра Нового Васюгана — один перегон. Едем на солнце-закате по главной районной улице, земля песчаная, место ровное — на свету поселок весь как на ладони. Мужики в одних рубахах возле домов копаются — кто зимний назем вилами в огурешную гряду складывает, кто разваленные дровишки в поленницу прибирает, никуда им не охать, дорог и переправ не искать, а нам еще без малого двести верст киселя хлебать по тайге, сограм, через вешние речки… Эх, малость бы хоть денечков на несколько весну попридержать…

Свернули, в проулок, гляжу — на угловом доме вывеска — «Прокурор».

— Придержи лошадей, — прошу Кузьму. — Зайду-ка я сюда насчет нашего пути поговорить.

Доведись сейчас — в райисполком либо райком обратился, а в ту пору разумение у меня другое было. Вошел в кабинет — сидит за двухтумбовым столом в шевиотовой гимнастерке, на лицо молодой, а уже лысина в полголовы. За столом поменьше — старичок в очках что-то пишет.

— Можно, — спрашиваю молодого, — к вам обратиться? А в чем, мол, дело?

Обсказал свою беду — ведем, дескать, домой колхозных коней из-за болота. Деньги вышли, овес кончился, может, посоветуете что?

— Ни деньгами, ни овсом не располагаю, — говорит. — Обратитесь завтра в райзо, может, там чем-нибудь и помогут. Однако, мол, предупреждаю — зимней дороги дальше нет и ежели что приключится с лошадьми, отвечать вам.

Да это, мол, нам известно, кому же еще отвечать? Надернул я шапчонку, вышел на крыльцо. Старичок вслед за мной.

— Духом не падай, — утешает. — Лошадей в здешней промартели покормите, а завтра времени не теряйте, выезжайте-ка пораньше — волковские поля проедете, за ними зимняя переправа через Васюган, если лед еще стоит, успеете проскочить на ту сторону, а там уже до своего колхоза сквозь берегом. Деревни на пути — не пропадете…

Поднялись наутро до света, и покуда четырнадцать верст гнали рысью, не шла дума из головы — лишь бы Васюган на ту сторону пустил. Прискакали к переправе, когда солнце над лесом поднялось, глянули с яра — под обоими берегами стрежно, только посеред реки белым половичком лед и зимник с него уже в воду обрывается. Тишина кругом, слышно, как кони тяжко вздышат да снизу стрежь бьет. На том берегу дымок, собачонка рыжая мельтешится, мужичок в зимнем возле костра, не то охотничать, не то рыбачить собрался.

— Эй, паря, — кричу ему. — Держит лед?

— Нешто не видишь, че под берегом? — орет оттель. — Еще третьеводни двое путьсеверских хотели переехать, да обратно воротились.

А нам ворочаться некуда, пытать надо свои фарт.

Ежели лед от берега уже отошел, он на плаву, как столешница ровный, а тут вспучило середку, подпирает река снизу, стало быть, забереги держат. Сломил я талину подлинней, взял Рыжку под уздцы, спустился под извоз. Покуда сверху глядел, вроде не было боязно, а возле воды оробел…

Да, чего уж теперь, сами себе путь выбирали, Пошарил, насколь рука достала, палкой в воде — не шибко глубоко и лед внизу, кажись, крепкий. Забрел в воду — держит припой, — поверху пока стрежь. Чирок худой, пальцы на ноге закололи, чую — и в другом намокла портянка… Мужичонка с берега глядит, как я с конем в реку забредаю, давай хайлать с присловием — жить, мол, надоело? Нет, парень, жить охота, но и переправляться надо. Накинул Рыжке веревочную петлю на случай, ежели вытаскивать придется, взобрался ему на спину, поводья тронул: «Выручай, милок, не оступись, мотри». Уставился на воду, ушами прядет, малость продвинулся, опять копытом дорогу шарит… Сбивает быстриной, вода ему уже по грудь, у меня голяшки зачерпнулись, да сейчас не до того, живы будем — обсушимся, лишь бы в полынью не угодить…

Эх, парень, цены не было тому коню — прошел ведь, как по струнке, отряхнулся на льду, вроде как и с меня робость стряхнул. Слез я с вершни, повел дальше в поводу, как шаг шагнуть, так палкой перед собой — дорогу проверяю. В сторону ткнул — лед насквозь, лишь хребет зимника полозьями накатанный да копытами убитый еще держит. До кромки добрались, петлю снял, повод вкруг шеи коню обмотнул, чтобы невзначай в воде не заступил, похлопал по крупу — ступай-ка теперь один. Приплесок на той стороне пологий, стрежь потише. Мужику кричу с реки — имай, мол, коня, когда на сухое выйдет. Тот перестретил, а я обратно тем же путем к своему берегу — Карюху велю Кузьме пускать. Так по одной всех лошадей в поводу перевел, чую лишь за каждым разом, как река подо мной силу набирает, вот-ни-вот сорвет ледяной покров… И только мы с Кузьмой на последнем коне вдвоем на другой берег выбрались, плеснуло позади, прокатился по приплеску вал, и всплыла наша дорога, как задохшая рыба, чуть замешкайся — уже бы не пофартило… Стою на твердой земле, не могу дрожь унять, достал кисет — махорка промеж пальцев сыплется.

Портянки перед огнем сушить растянули, вроде от сердца отлегло, а нет-нет да и обернемся на реку. Мужичок душевный — сокрушается: «Хватите еще лиха, таежные речки-то ревут». Ниче, мол, мы в рубашках родились. Васюган одолели, а малые речушки как-нибудь… Теперь-то на своей стороне.

Левым берегом дорога по увалу вела, а за переправой согра началась, унылое место, голубишник да краснопрутник по сторонам. Хошь снег с палестин весенним солнцем и согнало, зимник по назьму да натрушенному сену знатно, земля стылая держит и кони идут ходко. Верст пятнадцать отмахали, вывело нас опять в лес к Васюгану. Куда деваться? Дорога дальше по реке, а нам по бездорожью, берегом. В логах снег с водой, сунулись в один — коням по брюхо, надо гривные места выбирать и опять же реки держаться, чтобы не сбиться с пути. Заночевали в ельнике на плесе. Васюган — прилука на прилуке, зимою путь срезается, а тут поневоле петляем за руслом, где зимником полдня, в день не укладываемся. Продираемся по чащобе, через завалы, лога объезжаем, речки, редко которую вброд, все больше вплавь одолевать приходится. На одной шибко намаялись, после мне проезжать там еще не раз довелось, так зимняя дорога в объезд налажена, а мы с Кузьмой, не знаючи, напрямую сунулись. Невелика речка-то, Горячей зовется, то ли вода ключевая с подземным газом, то ли от чего другого — ни в какие морозы не замерзает. Зиму и лето над ней туман, подъезжаешь, так уже издалека видать, будто пар в низине стелется, не знаешь, так впрямь подумаешь, что горячая… Нахлебались в ней, покуда лошадей переправили — дно илистое, топкое, у берегов няша, на что Рыжка могутной, и то загряз, а трех кобыл вожжами вытаскивать пришлось. Кузьму после той купели сухой кашель забивал, а я-то легко отделался, лишь когда сушились, дыру в шапке прожег. Прильнула искра, не заметил, как зашаяло, и скажи ты — затушил вроде, а как поехали дальше, раздуло ветром, сызнова вата начала тлеть. Замял, глядь — за малым временем снова палениной наносит. Четыре раза принимался гореть, Кузьма смеется — зря, мол, Иван, тушишь, прикуривать будем от твоей шапки, серянок-то у нас мало осталось. «Вот у меня, говорит, знатная шапка с колонкового меха была, так ту пожалеть можно. Парнем ее носил, после, когда в рекруты брали, с собой взял, и на германской сколь верст в мешке пронес, да в Галиции уже, квартировали у поляков, думаю — чего буду таскать? Спрятал ночью на крыше под стрехой, обратно, мол, будем ворочаться — заберу… Поди, она и сейчас там запрятанная лежит. Добрая была шапка, мех ворсистый, сама форсиста. А твою только на пугало воробьев пугать».

Ему смех, а мне свою шапку жалко, я же ее всего одну зиму носил, хороша ушанка с суконным верхом.