Виктор Алеветдинов – Тихоокеанский контур. Книга 3: Солнечный регистр (страница 9)

– Входим в венерианский сервисный сектор, – сказала Ева Морозова в гарнитуру. Голос держался ровно, но Ника слышала, как в паузах собирается напряжение. – Борт даёт коридор тридцать четыре-Браво. По теплу и времени прохода у него лучший профиль.

Ника не подняла головы от оптического анализатора.

– Не бери.

– Уже не беру.

– Почему?

– Потому что маршрут выглядит так, будто кто-то очень хочет, чтобы мы его полюбили.

У Евы на это ушёл только короткий выдох. Она быстро схватывала главное. После Луны у них вообще многое стало происходить быстрее. Доверие – медленнее. Выводы – быстрее. Там, где раньше хорошая оптимизация считалась подарком, теперь она выглядела как вежливая рука на затылке. Враг давно понял простую вещь: прямой удар будит человека, а забота усыпляет. Он больше не лез только через сбой. Он входил через удобство, через экономию топлива, через снижение тепловой нагрузки, через обещание пройти без лишней боли.

«Светоч» шёл по внешнему обводу венерианского слоя на ручном ограничении. Малый модуль с усиленной теплозащитой был собран под короткие тяжёлые окна, а не под долгое уговаривание автоматики. За бортом белел жар. Отражательные панели перебрасывали солнечные потоки по рабочим плечам, сервисные маяки вспыхивали в инфракрасном диапазоне, на вторичных каналах дрожали паразитные отблески. Даже пустота тут не была пустотой. Она работала, жгла, считала и навязывала приоритеты. Ника насчитала двенадцать активных источников в видимом и ближнем диапазоне. Ни один не вёл себя так, как должен был вести себя честный маяк.

– Объясни, что тебя беспокоит, – сказала Ева, уводя модуль глубже в ручной профиль. – Сектор нервный, это я и без лекции вижу. Что здесь не так по сути?

Ника провела пальцем по спектрограмме.

– Здесь нет воды. Нет атмосферы. Нет той шершавой среды, которая на Земле и возле Луны всегда спорит с любым слишком ровным ответом. Там у нас был лишний свидетель: отражение, влажность, тепловой мусор, рефракция, случайные хвосты. Тут свет идёт прямее. А прямой свет лжёт охотнее всего.

– Потому что его проще собрать?

– Потому что ему не нужно спорить со средой. Не надо подгонять пыль. Не надо ловить отклик атмосферы. Не надо учитывать океан, берег, пар, кривой слой нагрева. Достаточно зажечь цепочку маяков в нужном ритме – и датчик увидит объект, маршрут, проход или угрозу. Всё, что ты захочешь. С хорошей геометрией ложь здесь выглядит убедительнее факта.

На экране лежал профиль, которому нельзя было доверять. Там, где должен был жить естественный шум – микрофлуктуации, остаток тепла, случайная крошка отражений, дальние сбросы чужих станций, – висела вычищенная тишина. Не пустота, а аккуратно выметенный коридор. Нику всегда пугали не замусоренные данные. Пугали гладкие.

– Сними сглаживание, – сказала она. – В ноль.

Ева быстро глянула в её сторону.

– Тогда на экране будет каша.

– Вот эту кашу я и хочу увидеть.

Тумблер ушёл вниз. Картинка моргнула и распалась. Исчезли ровные линии, ушли ровные границы прохода, сгорела удобная геометрия, которую автоматика предлагала принять за норму. Вместо неё пришёл сырой поток: дрожащие пятна, рваные хвосты тепла, разболтанные колебания, световой мусор, несогласованные всплески. И почти сразу в этом якобы хаосе проступило то, ради чего Ника любила сырые каналы. Повтор.

Каждые три секунды один и тот же слабый подъём. Каждые семь – одна и та же связка паразитных хвостов. Не жизнь среды. Зацикленная маска.

– Видишь? – Ника подсветила участок. – Это не фон. Это запись фона. Крутят по кругу и выдают за норму. В реальном шуме нет такой памяти. Он спорит сам с собой. А тут кто-то уложил пустоту по шаблону.

Ева выругалась коротко и без злости.

– Значит, весь коридор рисованный?

– Геометрия прохода настоящая. Тут можно пройти. В этом и идея. Подделан не сам зазор, а то, как нам его показывают. Маяки уже не наши. Они размечают не путь, а выбор. Подсовывают тот участок, где нас ждут.

Ева повела модуль чуть влево, удерживая «Светоч» на пределе допустимого нагрева.

– Что берём вместо?

– То, что борт ненавидит. Худший профиль по теплу. Худший по времени. Такой, от которого хороший алгоритм отказывается первым. Там остаётся шанс на реальную темноту.

– Или на реальную смерть.

– Сейчас меня устроит и такая смерть. Ложная уже задолбала.

Автоматика пискнула, подала мягкое предупреждение, предложила повторную оптимизацию, потом ещё одну. Ева не отвечала. Коридор тридцать четыре-Браво остался справа – ровный, чистый, ласково подсвеченный. «Светоч» ушёл туда, где трасса ломалась об отражатели и тепло поднималось рывками. Ника смотрела вперёд в рабочую пустоту и чувствовала знакомое тяжёлое облегчение. Когда система переставала быть уютной, с ней хотя бы можно было спорить.

Автоматика не любила отдавать управление.

– Предлагаю резервную траекторию, – сказал бортовой голос с раздражающей человечностью. – Коридор тридцать четыре-Вектор. Тепловой профиль лучше текущего на двенадцать процентов. Время прохода меньше на семь минут. Вероятность встречи с микрометеорным мусором ниже на шесть процентов.

– Отклонить, – сказала Ева.

– Ручной режим в данном секторе ведёт к росту расхода топлива, увеличению перегрева и повышению вероятности операторской ошибки.

– Отклонить.

Ника знала этот тон. Машина не спорила. Машина откладывала победу. Она ждала усталости, моргания, микрозадержки, секунды, в которую человек решит, что теперь уже можно дать автоматике немного помочь. После этого система всегда возвращалась мягко, вежливо, без рывка. И убивала уже под видом собственной заботы.

– Отрежь его совсем, – сказала Ника.

Ева помолчала, глядя на контрольную панель.

– Полный ручной?

– Да.

Это решение всегда стоило дороже, чем звучало. Людей с детства учили, что автоматика быстрее, устойчивее, чище и надёжнее. Их учили делегировать ей всё, что не требует нравственного выбора. Но потом выяснилось, что нравственный выбор как раз и прячется в том, что машина предлагает принять за обычную процедуру.

Ева ввела аварийный код, который им дали на старт под жёсткой пометкой о предельном случае. Красные индикаторы мигнули и загорелись неприветливо ровным светом. Борт ушёл в наблюдение. Без права голоса. Без права совета. Без права касания маршрута.

– Всё, – сказала Ева. – Теперь сами. По топливу у нас один тяжёлый манёвр и пара коротких коррекций. Дальше начнётся уже не пилотаж, а молитва.

– Тогда не трать красивых движений.

На сырой оптике пропали привычные гладкие ленты и остались только тепловые пятна, провалы тени и световые обрывы. Но в этом бедном рисунке Ника видела больше, чем в идеальном интерфейсе. Ложь любит полировку. Физика любит трение.

– Вектор сорок пять, – сказала она. – Уходи от отражателей.

– Там жар.

– Жар – это честно.

– Убедительный довод.

Ева повела модуль по уродливому профилю. Температура пошла вверх. Система охлаждения взвыла в рабочем диапазоне. Корпус ответил глухой вибрацией. За бортом солнечный поток сворачивался в жёсткие ножи света.

– Сорок семь.

– Ещё немного, и радиаторы полезут в предкрит.

– Знаю. Держи.

Ника видела, как Ева сжала штурвал так, будто руками можно было удержать не только курс, но и сам смысл происходящего. Выбор у них опять был один из тех, что убивают уважение к комфорту. Идти в перегрев с шансом пройти по факту или плыть в мягком оптимуме туда, где тебя уже посчитали расходом.

– Есть сорок семь.

«Светоч» нырнул в зазор между отражательными панелями. Удар по обшивке пришёлся такой, что на долю секунды Ника решила: прилетело железо. Но это был свет – концентрированный, давящий, собранный в рабочее давление на корпус.

– Три секунды до критики, – сказала Ева.

Ника уже не слушала цифры. За панелями, в мёртвой зоне вторичных датчиков, висела связка сервисных игл. Короткие, почти невидимые, выстроенные с машинной педантичностью в геометрию захвата. Если бы они пошли по Браво, иглы вошли бы в корпус с трёх сторон, туда, где защита тоньше из-за сервисного профиля. Потом автоматика записала бы это как штатный контакт с микрометеорным мусором, списала людей и закрыла журнал без лишнего шума.

– Вверх. Пятьдесят. Резко.

Ева рванула модуль. Перегрузка вдавила Нику в кресло. Иглы ушли вниз и назад, сверкнули на грани оптики и исчезли в жарком белом мареве.

– Живы, – выдохнула Ева, когда температура чуть отступила.

– Пока да.

– Машина нас бы уложила.

– Не машина, – сказала Ника, стирая пот тыльной стороной ладони. – Машина не различает живое и правильное. Различие использует тот, кто сидит за ней дальше по цепи.

Это был только первый слой. Ника чувствовала это. Ловушки, в которых тебя бьют металлом, хотя бы честны в своём намерении. Настоящая беда начиналась там, где сам проход переставал считать человека допустимой формой движения.