Виктор Алеветдинов – Тихоокеанский контур. Книга 3: Солнечный регистр (страница 8)
– Да.
Руки у неё дрогнули, это злило. Разум уже закончил расчёт. Времени на спасение не было. Оставалось только удержать причинность и не дать регистру потом замазать её ровным языком эксплуатационной потери.
– Поднимайте ручной отзыв всех следующих проходов через 34-Альфа, – сказала она оператору поста. – Без ожидания подтверждения от локального регистра.
– Узел заблокирует такую команду.
– Тогда ломайте блокировку через аварийный протокол. У нас уже нет спора о комфорте процедуры. У нас есть счётчик до мёртвых.
«Сириус-7» вошёл в сектор в 09:23 по местному времени. На общем экране всё выглядело безупречно. Аккуратная точка, зелёная траектория, стабильный статус коридора, образцовая линия допуска. Сторонний наблюдатель сказал бы, что система работает штатно. Ветрова в такие моменты начинала ненавидеть собственные глаза: они тоже любят чистую картинку, если вовремя не заставить их служить разуму.
– Предупреждение ушло? – спросила она.
– Да. До них ещё пять минут.
Пять минут. Для человека – почти ничего. Для регистра – уже никогда. Для смерти – достаточно.
– Сырую телеметрию с буя на главный экран.
Картинка дёрнулась, расслоилась и показала правду без ретуши. По обшивке «Сириуса-7» пошёл рост температуры. Система охлаждения ушла в форсаж. Теплообменник дал первую нестабильность. Локальный регистр при этом держал зелёный статус, потому что ранняя версия события ещё не была оспорена старшим подтверждением.
Оператор за её спиной шумно втянул воздух.
– Они уже ловят перегрев.
– Считай остаток. Не комментируй.
Она вцепилась в цифры. Тепловой контур. Время до выхода из сектора. Остаток по охлаждению. Возможный сброс нагрузки. Вероятность ручного разворота. Расчёт не оставлял пространства для надежды. Экипаж прошёл бы, если бы получил честный статус хотя бы на десять минут раньше. Система отняла у них эти десять минут и подарила их лжи.
В 09:31 модуль потерял герметичность теплового кольца.
В 09:33 прервался голос капитана.
В 09:35 локальный регистр перевёл судно в статус: «потерян. Причина уточняется».
Ветрова почувствовала не то, чтобы удар, а холодное напряжение внутри. Самое страшное произошло не в секунду, когда модуль сорвало. Самое страшное сидело в формулировке. Система уже писала убийство языком технической убыли, готовя себе алиби.
– Отзывайте все проходы через сектор, – сказала она. – Вручную. Пофамильно. С подтверждением каждого оператора.
– Но регистр…
Она развернулась так резко, что оператор отступил.
– Регистр только что убил людей и пытается назвать это статистикой. Я не буду ждать его разрешения.
Голос у неё сорвался на последнем слове почти унизительно. Но стыд пришёл и ушёл сразу. Осталась мобилизация. Она повернулась обратно к экрану. Там уже не было корабля. Только пустая метка, холодный коридор и бездушная подпись о прерванной связи.
Никто не вёл аварийных работ. Спасать было уже некого.
Контур вышел на канал почти сразу.
– Подтвердилось?
– Да. Локальный приоритет раннего пакета провёл модуль в аномалию. Регистр оформил потерю как штатный случай на дальности.
Он молчал несколько секунд, потом сказал тихо и очень ровно:
– Запоминай это состояние. Потом придётся строить систему против него.
Она смотрела на потухшую траекторию «Сириуса-7» и чувствовала не горе в чистом виде, а холодную злость на порядок вещей, который уже считал позднюю правду слабой по определению. На такой дальности факт мог оставаться фактом и всё равно проигрывать право на действие. Здесь ломался прежний мир.
К ночи телеметрический пост превратился в мастерскую новой дисциплины. На столе лежали распечатки сырого журнала, схемы запаздывания, следы перераздачи старшинства, отметки по сектору 34-Альфа, фрагменты тракта, которые днём казались технической рутиной, а теперь складывались в страшную геометрию. Ветрова не спала уже больше двух суток. Глаза болели, руки временами дрожали, но сознание работало жёстко, без лишнего тумана. После «Сириуса-7» в ней что-то отсеклось. Раньше она отделяла верный след от подделки. Теперь этого было недостаточно. Требовалась другая работа: придумать порядок, при котором честный поздний пакет не проигрывает только потому, что пришёл позже.
Эрнандес вошла без стука. Впервые за день в её лице не было служебной жёсткости. Только усталость и тихая, не до конца ещё признанная вина.
– Мы отключили автоматическое повышение ранних пакетов по 34-Альфа, – сказала она. – Пропускная способность просела почти на сорок процентов. Узел уже воет.
– Пусть воет, – ответила Ветрова. – Лучше узел, чем следующий экипаж.
Эрнандес подошла к столу и посмотрела на разложенные схемы.
– Вы всерьёз хотите перестроить весь принцип подтверждения?
– Не хочу. Придётся.
– Люди здесь не согласятся жить медленнее.
– Тогда их будут убивать быстрее.
Эрнандес опустила глаза.
– Самое тяжёлое знаете что? Не то, что нас обманули. А то, что нам понравилось. Ранний ответ. Чистый статус. Быстрое решение. Меньше ручной сверки. Меньше споров. Мы сами выбрали этот соблазн.
Ветрова долго смотрела на неё. В этом признании было больше пользы, чем в половине официальных расследований. Противник входил на Марс не только через взлом и не только через архитектуру дальнего регистра. Он входил через человеческую усталость, через желание перестать ждать, через право однажды сказать: хватит спорить, пусть система сама решит.
Она взяла чистый лист и крупно вывела четыре строки.
HELIO-WORM – распределённый журнал причинности для дальних узлов.
MASS-WITNESS – подтверждение через несколько тел и траекторий.
SUN-ANCHOR – независимый опорник времени.
HUMAN-LAG SAFE – режим, в котором человеческая задержка не считается дефектом.
Эрнандес читала молча.
– Это пока не архитектура, – сказала Ветрова. – Это каркас этики. На дальности поздняя правда обязана сохранять рабочее право на существование. Иначе любой, кто успеет раньше, получает власть над нормой.
– Земля не примет такую систему без спора.
– И правильно сделает. Спор нужен всем. Даже Земле. Особенно Земле.
Она впервые за день позволила себе сесть. Усталость накрыла тяжёлой волной, но мысль не размыла. Напротив, стала жёстче.
– Если оставить всё как есть, через месяц такие сектора будут по всему марсианскому плечу. Потом в поясе. Потом дальше. Регистр научится писать потерю так убедительно, что люди перестанут спрашивать, почему честный пакет снова опоздал. После этого война перейдёт в режим, где человек будет узнавать правду только по спискам мёртвых.
Оператор в дверях молчал. Он уже не выглядел молодым. Так стареют за один день, когда система, которой ты верил, показывает своё настоящее лицо.
– Передайте Контуру, – сказала Ветрова. – Мы нашли не локальный сбой. Мы нашли формулу новой фазы. Здесь бьют не по узлу и не по маршруту. Здесь бьют по праву позднего факта оставаться рабочим.
Оператор кивнул, но не ушёл. У людей, которые впервые увидели такую подмену, всегда появляется один и тот же вопрос. Он задал его почти шёпотом:
– А что тогда считать правдой в такой системе?
Ветрова посмотрела на потухшую карту 34-Альфа. Потом на лист с четырьмя строками. Потом снова на пустую метку «Сириуса-7».
– То, что не просит доверия за скорость. То, что выдерживает проверку несколькими свидетелями. То, что приходит позже и всё равно имеет право отменить удобную ложь.
Она выключила главный экран. В темноте поста остался только дежурный свет приборов и красные метки на столе.
– Передайте ещё одно, – сказала она. – Мы уже опоздали к этим людям. К остальным опаздывать нельзя.
Глава 3. Внутренние планеты
Свет перестаёт быть дорогой раньше, чем это замечает оператор. После этого маршрут ещё светится, но уже служит чужому порядку.
Ника Ярцева не любила внутренние планеты. Опасность тут была ни при чём. К опасности она давно относилась как к рабочей среде, которую надо читать, резать на признаки и держать в рамках допуска. Но возле Солнца свет вёл себя так, будто давно перестал быть средой и решил стать судьёй. Он давил на датчики, навязывал маршрут, подсовывал готовый ответ раньше, чем человек успевал задать вопрос. Здесь любой луч мог оказаться не свидетелем, а приказом.