Виктор Алеветдинов – Последняя дверь Заворотино (страница 11)

— Как хозяйка, к которой гости пришли раньше приглашения. Руки заняты, а спрашивать поздно.

— Они все говорят, что благодарны.

— Благодарность хорошая вещь. Если после неё человек чашку сам помоет.

— А если после неё требует место для парковки?

Агафья усмехнулась.

— Значит, чашку ему надо дать побольше. Пусть несёт осторожнее и думает.

Алёна хотела улыбнуться, но не вышло.

— Они будут решать за нас.

— Попробуют.

— Ты устала.

Агафья посмотрела на неё строго, но без колючести.

— Устала. Я не печка, чтобы весь день тепло давать без дров.

— Тогда дай мне.

— Что дать?

— Сказать им. Не по-мироновски и не по-печатьевски. По-человечески.

Агафья помолчала. Потом протянула ей тетрадь.

— Держи. Только не кричи. Когда человек кричит, его слушают меньше, чем курицу перед дождём.

Алёна взяла тетрадь и поднялась на крыльцо клуба. Перед крыльцом смешались все: соседи, ведомство и гости из разных миров. Филимон уже выглядел так, будто не выдержит без реплики.

Громыхало расправил крылья.

— Внимание! Гражданка внучка будет говорить!

— Спасибо, генерал. Очень официально.

— Служу беспорядку!

По толпе прошёл смех. Алёна открыла тетрадь, но читать не стала.

— Я сегодня пыталась составить список. Кто приехал, откуда, зачем. Получилось плохо. Почти каждый пишет сначала «спасибо», а потом просит кусочек Заворотино. Домовым нужен филиал. Космосу — стоянка. Сказкам — консультации. Лешим — лесополоса. Я понимаю, почему вы просите. Вам здесь помогали. Вы хотите, чтобы это продолжалось.

Домовой Подполович смущённо поправил жилетку. Водитель автобуса опустил схему парковки. Баба-Яга перестала чистить картошку.

— Только Заворотино не склад помощи, — продолжила Алёна. — И не станция. И не курорт. Здесь живут люди. Здесь ругаются из-за кабачков, чинят калитки, кормят кур, ставят чайник, когда гостю плохо. Если вы приехали решать будущее деревни, начните с того, что это не ваша вещь.

Печатьев хотел что-то сказать, но Мирон тихо положил ладонь на его папку. Не удержал, не приказал. Просто попросил паузу. Печатьев паузу дал.

Филимон почесал затылок.

— Хорошо сказала. Даже мне нечего добавить, а это редкая потеря для культуры.

Алёна выдохнула. Ей показалось, что толпа услышала. Не вся, не сразу, но часть гостей опустила подарки ниже, будто впервые поняла, что с дарами тоже можно давить.

И тут Последняя дверь пошевелилась.

Не открылась. Просто вся деревянная створка медленно повернулась вокруг невидимой оси. Бант на ручке качнулся. Табличка смотрела теперь не на поле, а прямо на площадь перед клубом, где стояли прибывшие миры.

Толпа замолчала.

Дверь остановилась и будто стала слушать. Алёна почувствовала, как тетрадь в руках стала тёплой. На чистой странице проступила фраза: «Кто первым назовёт деревню своей?»

Она подняла глаза. Улыбки вокруг исчезли. Слушания ещё не начались, а Последняя дверь уже ждала ответа.

Глава 6. Картошка государственного значения

Утром Агафья решила сажать картошку.

Не потому, что время было удобное. Удобного времени в Заворотино давно не осталось. В Заворотино любой день мог начаться с петуха-караульного, закончиться космическим автобусом, а между ними непременно приходил чиновник с папкой.

Но картошку всё равно надо было сажать.

Агафья вышла во двор с ведром клубней, тяпкой и таким лицом, что куры сразу уступили дорогу. Громыхало стоял на заборе и следил за дорогой к клубу. Там уже толпились гости. Домовые спорили у лавки о тапочках. Лешие мерили шагами место для своей лесополосы. Космический водитель раскладывал на капоте автобуса схему посадочной площадки. Баба-Яга сидела на перевёрнутом ящике и чистила картошку с видом оскорблённой аристократии.

Возле клуба Печатьев с Мироном ставили столы для завтрашних слушаний. Алёна ходила между делегациями с тетрадью и карандашом. Она уже не пыталась записывать всё подряд. Просто ловила главное и иногда поднимала глаза к небу, будто спрашивала, нельзя ли сегодня поменьше миров.

Агафья поставила ведро у грядки.

— Личный состав готов к аграрной операции, — объявил Громыхало.

— Личный состав пусть клюв закроет и за курятником смотрит, — сказала Агафья. — Операция у меня без петушиного штаба.

— Без штаба любое дело превращается в кормовую панику!

— У меня сорок лет всё превращается в урожай. Иди командуй червяками.

Громыхало обиделся, но полетел к курятнику. Через минуту оттуда донеслось:

— Червяки к построению не явились!

Агафья взялась за тяпку. Земля была мягкая после ночной сырости. Обычная, тёмная, с комочками, корнями и запахом весны. После белой дороги и чайника с надписью эта земля казалась единственной вещью, которую надо было просто рыхлить.

Она сделала первую борозду.

Со стороны клуба сразу донёсся голос:

— Огородные работы в зоне неопределённой реальности!

Агафья даже не обернулась. Голос был Печатьева. Уполномоченный умел произносить любую фразу так, будто она уже стала документом.

— Мирон, — крикнула она через плечо, — переведи ему, что картошка не понимает его языка.

Печатьев подошёл сам. За ним шёл Мирон с папкой и Алёна с тетрадью. Печатьев остановился у межи, будто боялся наступить на неоформленную траву.

— Агафья Ладина, прошу временно прекратить работы.

— Не могу. Картошка без меня не посадится.

— Данный участок находится в пределах возможного влияния Последней двери.

— Так пусть дверь отойдёт. Я тут раньше была.

Алёна прикрыла рот тетрадью. Мирон посмотрел в сторону, но уголок губ у него дрогнул.

Печатьев раскрыл папку.

— Любые действия в зоне неопределённой реальности могут изменить свойства территории.

— Вот и хорошо. Изменим с пустой на картофельную.

— Речь не об урожае.

— А у меня речь о нём. Вы завтра будете будущее деревни слушать, да? А деревня завтра есть захочет. Будущее на пустой желудок плохо обсуждается.