Виктор Алеветдинов – Книга 1. Следствие ведут духи. Медальон предков (страница 15)

Медальон – круг, который связывал.

Когда разделили медальон, колодец стал требовать вернуть».

Снизу добавляю:

«Зинаида Платоновна – ночной свидетель.

Ночью – сны, днём – правда».

Рядом с тетрадью кладу фотографию Платона: тот самый колодец, ветка калины, медальон на груди хозяина.

Буква В из соли на соседнем листе уже подсохла окончательно. Кристаллы на ней блестят.

Я аккуратно вкладываю этот лист в тетрадь, как закладку.

Теперь уже сомнений нет: я в этом деле по уши. Даже если официально меня туда никто не назначал.

Дом тихо откликается: в углу чуть шуршит метёлка.

– Видела, видела, – говорю. – Завтра пойдём к колодцу днём.

В ответ что-то негромко трещит в стене, словно кто-то одобрительно щёлкнул пальцами.

Я гашу свет.

Ночь ещё не успела остыть, но внутри у меня становится спокойнее. Я знаю, с чего начну следующий день.

Не с чая и коз, а с визита к колодцу, который слишком долго молчал.

Глава 7. Допрос с пристрастием и пирогами

Кухня у Настасьи оживает рано: тесто поднимается, посуда тихо стукается краями, чайник выпускает пар. Я сижу за столом с тетрадью, но ручка уходит в сторону от строк: мысли крутятся не вокруг букв, а вокруг вчерашних следов и молочного круга.

На полке над столом висит узелок с травами. Полынь, мята, ещё что-то, что Настасья зовёт своим старым словом, которое я не успеваю запомнить. Узелок чуть качается, хотя окна закрыты. Дом, видно, тоже не спит.

– Не тяни, – говорит Настасья, не оборачиваясь. – Запишешь после. Сначала людей слушать. Потом воду.

Она вытаскивает из духовки противень. Пироги румяные, запах тянется по комнате, и даже домовой, если он сидит у печи, должен признать: ради такого можно потерпеть наш допрос.

– Мы же к Марье не как милиция идём, – ворчит Олеся, раскладывая пироги в большую эмалированную миску. – Мы к ней как люди. Пирог в одну руку, вопрос в другую.

– Порядок правильный, – кивает Настасья. – Главное – руки не перепутать.

Участковый появляется на пороге тихо, как будто тут живёт. Фуражка под мышкой, в руке блокнот. Запах пирогов смягчает даже его плечи.

– Я на правах сопровождающего, – предупреждает. – Но чай тоже не отвергну.

– Чай – по ходу, – отвечает Настасья. – Сначала дойдём. По дороге язык размягчится.

Мы выходим втроём, с участковым впереди и миской у Олеси в руках. Солнце уже поднялось, но жара ещё не успела упасть на крыши. Земля под ногами сухая, трава у забора Савельевых примята – следы вчерашней суеты всё ещё видны. Я отмечаю угол сарая, где висит старый оберег: пучок трав, нитка, маленький ключик. Вчера он был чуть ниже. Сегодня поднялся, как будто кто-то аккуратно подтянул.

У калитки Марьи всё очень тихо. Тишина не глухая – внимательная. Доски прогреты солнцем, щель между ними дышит прохладой.

– Мы – от соседей, – говорю вслух, касаясь верхней планки. – С вопросами и пирогами. Можно?

Одну секунду ничего не происходит. Потом где-то в глубине двора коротко брякает ведро, перекликается с миской у Олеси в руках. Калитка поддаётся легко, будто её потянули изнутри.

Во дворе у Марьи прибрано. Сани перевёрнуты на бок и отдыхают под стеной; чистая метла прислонена к сараю; собачья миска отодвинута, но не забыта. На крыльце стоят мужские тапки, в том виде, в каком хозяин снял их в последний раз. Воздух насыщенный летними запахами, пахнет чаем, деревом и чем-то усталым.

Марья встречает нас в дверях кухни. Юбка тёмная, свитер светлый, волосы собраны. Глаза сухие, но вокруг глаз серые круги.

– Заходите, – говорит она без лишних церемоний. – Пироги сюда, на стол. Чайник уже кипит. Жалеть меня не надо, говорить за меня тоже. Сами спрашивайте, сами и слушайте.

Мы проходим в кухню. Здесь просторно, пол тёплый, печь гудит тихо. На подоконнике – горшок с алоэ, рядом маленький оберег из полыни и калины, выцветшая красная нитка связывает стебли в узел. В углу стоит стул, чуть отодвинутый. Я замечаю: на его спинке аккуратная царапина в форме загогулины, почти буква. Дом, как всегда, любит оставлять пометки.

Олеся ставит миску на середину стола и открывает полотенце. Запах становится таким, будто все наши слова придётся пропускать через слой теста.

– Сначала едим, – решает Настасья и садится так, чтобы видеть и Марью, и Лиду.

Лида уже здесь. Сидит у стены, с косой через плечо, пальцы теребят край футболки. Рядом кружка с чаем, ещё почти полная. Лицо девчонки устало по-взрослому, но в глазах остаётся то самое детское: если спросить прямо, ответит честно, а потом будет переживать.

– Я скажу, – предупреждает Лида, даже не дожидаясь вопросов. – Только вы не думайте… Не думайте, что мы хотели… чтобы так.

Я киваю ей, но сначала беру пирожок. Горячий, с капустой. Домовой, если сидит где-то под лавкой, должен видеть: мы не пришли отнимать, мы пришли делиться.

– Мы думаем только про порядок, – говорю я. – Про то, что дом просит. Остальное пусть лежит, где лежало.

Участковый открывает свой блокнот, кладёт ручку рядом, но не спешит записывать.

– Формально я тут по службе, – произносит он. – Неформально – по-человечески. Так что вы, Марья, говорите, как легче вам. Мы уже знаем про медальон, про сарай, про «по крови». Надо понять – у кого что на сердце.

Марья наливает всем чай. Руки у неё чуть подрагивают, но она не прячет их в фартук, не маскирует.

– На сердце у меня муж, – отвечает она. – И долг. И дети. А этот медальон – как заноза. Я его и видела-то всего пару раз. Бабка говорила: у нашего рода есть «метка», не золото, не бумага, а вещица, которую нельзя делить. Носили через пьянки, через свадьбы, теряли, ругались, находили. Потом половинка исчезла. А год назад пришёл старьёвщик, принёс кусок и сказал: «Из ваших мест». Муж загорелся. Лавр тоже.

Она делает глоток чая, будто запечатывает сказанное, и только потом продолжает:

– Лавр внук Платона, вы и сами знаете. У него характер жёсткий. Как услышал «по крови», так и понеслось. «Моя ветка, моё право». Муж у меня тоже не тихий был. Они не дрались, но слово тянули, как канат. Сначала медальон тянули. Потом память. А память тянуть – вредно. Она рвётся в ненужных местах.

Слова ложатся на стол, как крошки. Олеся сразу берёт нож и начинает резать пироги на более мелкие кусочки – чтобы занять руки и не сбить ритм разговора.

– Скажи, – мягко спрашивает она, – муж твой, когда в сарай ходил, он в обуви был или босиком?

– В тапках, – не задумываясь отвечает Марья. – Он без обуви только дома и у реки. Да и на пятке у него шрам старый. С детства, стеклом порезал, ещё мой дед ходил с ним в травпункт. Рубец толстый, сбоку. А зачем вам его пятка?

– Чтобы исключить, – говорю я. – След у ларя – босой, с другим шрамом. Мелкий, свежий и на другой ноге. Муж твой в этот круг не входил. Дом сказал, что это кто-то другой. Нам нужно понять – кто.

Лида шевелится на стуле. Пальцы перестают теребить ткань и замирают.

– Я знаю, кто босиком ходит, – произносит она тихо. – Но я не знаю, можно ли говорить.

– Можно, – отвечает Настасья спокойно. – Не потому, что мы так сказали. А потому что ты уже начала. Если слово вылезло, назад его не загонишь. Лучше дать ему дорогу.

Лида смотрит на мать. Марья не отворачивается, только сжимает кружку чуть крепче и кивает дочери, отпуская.

– У нас бабка Феня ходит босиком, – начинает Лида, собирая мысли. – Она говорит, что так «земля слышит». Но она в сарай не ходит, у неё колени болят. Сима босиком бегает, но она бы боялась туда лезть. Там темно. Ещё… ещё Зинаида Платоновна иногда ночью идёт, когда жарко. Но она к печи и к тесту, не к сараю. Папа… – Девочка делает паузу. – Папа меня туда не пускал. Говорил, что там «мужские дела».

Я замечаю, как при словах «мужские дела» в углу кухни что-то меняется. На подоконнике крошечный оберег из полыни слегка наклоняется в другую сторону, нитка натягивается. Дом слышит.

– «Мужские дела» – это ларь, – тихо подсказывает Настасья. – И всё, что в нём. Расскажи про ларь, Лидочка. Как ты его видела в последний раз.

– Он стоял, как всегда, – говорит Лида. – Только был закрыт не на этот обычный крючок, а на старую железную петлю. Папа её нашёл в сарае и приладил. Сказал: «Так надёжней». А ещё… – Она морщит лоб, вспоминая. – На стене у ларя кто-то выцарапал букву. Сначала была «Л», а потом рядом появилось ещё что-то. Как хвостик. Папа ругался, говорил, что это «дети балуются», а я не трогала. Я не хочу туда ничего дорисовывать.

Участковый записывает коротко: «Ларь. Буква. Петля». Я про себя добавляю: «Буква может быть не только про Лиду».

– Когда старьёвщик половинку принёс, – продолжаю я, – кто к нему первым подошёл? Ты помнишь?

– Муж, – отвечает Марья. – Он всё время такие штуки собирал: монеты, значки, ключи. Говорил: «История». А Лаврик – следом. Старьёвщик положил медальон на стол и сказал: «Он просится домой». Муж спросил: «К какому?» Старьёвщик только плечами повёл: «По месту узнаете». Они тогда еще не ругались. Потом Лаврик услышал «по крови» от Платона. И понеслось.

Она замолкает, прислушиваясь к себе. На столе звенит ложка, Олеся ставит перед Марьей ещё один пирожок – на подхват, как маленькую опору.

– Я дура, – выдыхает Марья. – Я думала, что если вещь «родовая», то она как икона: повешал и молчи. А они её как флаг начали носить. И в сарай, и на колодец, и к Платону. Я только слышала обрывки. Про «не делят». Про «залог». Про «если чужие тронут – беда». А вчера… – Она стискивает пальцами салфетку, потом отпускает. – Вчера всё сложилось в одно.