Виктор Алеветдинов – Как мы первый раз поехали в Китай (страница 9)

— Туда — это через дорогу?

— Возможно.

— Там забор.

— Значит, не туда.

— Может, спросим?

— Сначала сами.

Это «сначала сами» было частью нашего семейного кодекса. Оно означало: мы ещё не признали поражение, но уже подходим к его границе. Мы прошли вдоль улицы, дошли до перехода, поняли, что переход ведёт не туда, вернулись, нашли лифт, который, возможно, вёл обратно под землю, и остановились. Чемодан молчал, но его колёса уже сказали всё, что думали о нашем умении ориентироваться.

— Нам нужен выход B, — признал Дима.

— Ты уверен?

— Нет. Но выход A нас не любит.

Мы спустились обратно в метро. На этот раз турникеты не понадобились: мы были в зоне переходов, но это не облегчало душу. Подземное царство приняло нас снова, как строгий учитель, который знал, что ученики ещё вернутся за правильным ответом. Мы нашли указатель на выход B, затем обнаружили, что выходов B несколько: B1, B2, B3. Это было уже не метро, а экзамен по мелкой топографии.

— Какой B? — спросила я.

Дима смотрел в телефон. Телефон смотрел в вечность.

— B2.

— Почему?

— Он ближе к направлению.

— А если нет?

— Тогда мы узнаем Китай глубже.

Выход B2 оказался с лестницей. Чемодан издал звук, похожий на внутренний протест. Дима посмотрел на него, затем на лестницу, затем на меня.

— Лифт поищем?

— Давай. Мы не обязаны доказывать чемодану, что сильнее.

Лифт нашёлся не сразу. Мы прошли мимо автомата с напитками, маленького киоска, стенда с картой района, вернулись, увидели знак доступной среды и пошли по нему. Лифт был занят: из него вышла женщина с коляской, за ней мужчина с сумками. Мы подождали, вошли, поднялись и оказались на другой поверхности. Эта улица была уже ближе к ожиданию: поменьше, с деревьями, припаркованными велосипедами, вывесками, запахом еды откуда-то сбоку и людьми, которые шли по своим делам. Но отеля всё равно не было.

— Уже лучше, — сказала я.

— По карте нам туда.

— Ты говорил это у выхода A.

— У выхода A я был моложе.

Мы пошли. Сначала уверенно, затем осторожнее, затем с остановками каждые тридцать метров. Карта обещала поворот, но поворот выглядел как въезд во двор. Дима сказал, что это может быть улица. Я сказала, что улица не может быть настолько похожа на служебный проход. Китай не вмешивался. Он стоял вокруг нас домами, вывесками, скутерами, проводами, деревьями, людьми у маленьких лавок и давал понять, что наши категории «улица», «двор» и «проход» здесь требуют переобучения.

Мы дошли до перекрёстка, где карта впервые уверенно заявила, что мы ушли не туда. Я посмотрела на Диму. Он посмотрел на карту. Между ними происходил молчаливый профессиональный конфликт.

— Она врёт, — сказал он.

— Карта?

— Точка.

— Может, это мы врём точке?

— Мы стоим физически.

— Но духовно?

Дима не рассмеялся, потому что был занят спором с навигацией. Я решила не мешать и посмотрела вокруг. Рядом с входом в небольшое здание сидел охранник в форме. Он пил чай из прозрачной бутылки, рядом стоял термос. Лицо у него было спокойное, рабочее. Он не выглядел как мистический проводник, который ждал нас с древним знанием. Он выглядел как человек, у которого есть смена, стул и понимание, что туристы иногда появляются из воздуха и смотрят на карту как на больного родственника.

— Дима, — сказала я тихо. — Давай спросим.

— Сейчас.

— «Сейчас» — это до того, как мы окажемся снова у выхода A?

Он поднял глаза, увидел охранника и выдохнул.

— Давай.

Мы подошли. Я сразу почувствовала, как во мне просыпается желание быть предельно вежливой и бесполезной. Я улыбнулась, кивнула, сказала «ни хао» с таким старанием, будто от интонации зависела судьба экспедиции. Охранник кивнул в ответ. Дима показал ему адрес на телефоне: китайские иероглифы, название отеля, скриншот карты. Охранник взял телефон не из наших рук, а чуть наклонился посмотреть, затем указал пальцем на экран, поднял глаза на улицу, что-то сказал по-китайски и махнул рукой в направлении, которое мы ещё не рассматривали как законное.

Мы оба посмотрели туда. Там был узкий проход между зданиями.

— Туда? — спросила я по-русски, потому что в критические моменты человек возвращается к родному языку.

Охранник снова показал рукой: туда, затем налево, затем, кажется, ещё раз куда-то. Он говорил спокойно, не раздражаясь и не превращая нас в событие. Затем взял со стола ручку, нашёл на листке свободный угол, нарисовал простую схему: линия, поворот, ещё линия, кружок. Подписал что-то и снова показал на наш телефон.

— Thank you, — сказал Дима.

— Спасибо, — добавила я и поклонилась чуть глубже, чем нужно.

Охранник улыбнулся краем губ и махнул рукой: идите уже, пока снова не передумали. В этом жесте не было спасения иностранцев, не было великой сцены доброты, не было музыки. Человек увидел двух уставших людей с чемоданом и показал, куда идти. И от этой простоты мне стало теплее, чем от любой церемонии.

— Видишь? — сказала я, когда мы двинулись в проход. — Китай помогает.

— Охранник помог.

— Он часть Китая.

— С этим не спорю.

Проход оказался улицей. Или переулком. Или тем, что в наших привычных категориях требовало отдельного слова. Он шёл между стенами, затем расширялся, затем снова сужался, рядом стояли велосипеды, у двери маленькой лавки мужчина раскладывал коробки, женщина несла пакет с зеленью, кто-то проехал на скутере так близко, что я прижала локти. Чемодан стучал по неровностям, и каждое его колесо сообщало, что городской Китай начинается не с парадного входа.

Мы вышли на другую улицу. Здесь было больше жизни: вывески, красные фонари, несколько маленьких заведений, запах жареного, влажный воздух, провода над головой, люди, которые не обращали на нас внимания. Это было прекрасно. Не потому, что выглядело как дорама, хотя фонари пытались. А потому, что это было настоящее утро чужого города, в которое мы попали не как зрители, а как два человека, которым всё ещё надо найти отель.

— Нам туда, — сказал Дима.

— Ты снова уверен?

— Теперь у нас есть схема охранника.

— Схема сильнее карты?

— На данный момент да.

Я шла рядом и чувствовала, как страх постепенно меняет форму. В аэропорту он был большим и общим: страна, язык, деньги, дорога. В метро он стал процедурным: билет, досмотр, выход. На улице он уменьшился до конкретного: повернуть налево или направо. С таким страхом уже можно было жить. Его можно было нести рядом с рюкзаком, можно было шутить над ним, можно было остановить прохожего и показать адрес.

Мы всё равно ошиблись. Конечно, ошиблись. Схема охранника была честной, но мы рано повернули. Прошли мимо лавки с фруктами, мимо двери, за которой кто-то громко разговаривал, мимо припаркованных скутеров, и оказались у маленького тупика с несколькими входами. Карта опять начала крутиться. Дима молчал. Я тоже молчала, но выразительно.

— Не говори, — сказал он.

— Я ещё ничего не сказала.

— Ты подумала.

— Я подумала, что это очень атмосферно.

— Ты подумала: «Мы заблудились».