Виктор Алеветдинов – Городские против домовых (страница 14)

Варианты ответа появились ниже.

«Да».

«Срочно да».

«Сначала узнать рецепт пирогов».

Алена смотрела на экран и чувствовала, как внутри поднимается не городская злость. Рядом Агафья поправила платок, посмотрела на варианты голосования и коротко хмыкнула.

— Ну вот, — сказала она. — Хоть один разумный пункт есть. Начнем с рецепта.

Глава 7. Портал скучает по хозяйке

Архип с утра объявил вслух, что тишина в деревне — вещь полезная и давно заслуженная. Объявил он это Бурчику, Генералу Громыхало, пустому двору Агафьи и старому радиоприемнику, который сам по себе не работал лет десять, но зато умел молчать с укором. После объявления стало так тихо, что в мастерской слышно было, как где-то под верстаком мышь решила не связываться с человеческими чувствами и ушла в стену.

— Вот, — сказал Архип и подтянул гайку на маленьком приборе с медной стрелкой. — Спокойствие. Порядок. Никто не командует. Никто не говорит: «Архип, не трогай, оно живое». Красота.

Бурчик у ворот тихо фыркнул. Не громко, не по-боевому, а так, для приличия. Сегодня он стоял капотом к дороге, фарой смотрел в сторону, куда уехала машина Алены, и время от времени перекатывал колесо с места на место.

Архип взял отвертку, подкрутил тот же винтик, который крутил пять минут назад, и нахмурился. Прибор назывался «дальномер заворотинской связи», хотя вчера ночью он назывался «ерунда, чтобы руки занять». На доске рядом лежали еще три варианта названия: «городомер», «Агафьин маяк» и зачеркнутое «не суйся, Чудин». Последнее он зачеркнул утром, потому что нечего инструментам вмешиваться в личную дисциплину.

— Не смотри так, — сказал он Бурчику, хотя трактор стоял за окном. — Я не скучаю. Я работаю.

Бурчик фыркнул второй раз, с сомнением.

Со двора донеслось вялое командное:

— Левым! Правым! Левым... правым... остановка для моральной переоценки строя.

Архип вышел на крыльцо мастерской.

— Ты чего, командир? Армия разбредается.

Громыхало остановился, повернул голову и посмотрел на него одним глазом.

— Отсутствие главного гражданского раздражителя снижает боевой дух.

— Это ты про кого?

— Про Ладину Агафью. Без ее замечаний мои приказы теряют практическое сопротивление.

— Переведи.

— Некому меня ругать. Служба пустая.

Архип хотел сказать, что петуху тоже полезно отдохнуть от воспитательных замечаний, но слова застряли. Даже Громыхало без Агафьиного «не ори, головастый» звучал как фанфара без праздника.

— Ничего, — сказал Архип. — Вернется через пару дней. Всех построит. И меня, и тебя.

Громыхало клюнул землю без аппетита.

— Принято к ожиданию.

На забор мягко прыгнула Марфа-Полночница. Кошка пришла из Агафьиного двора, села, обвила лапы хвостом и уставилась на Архипа так, будто он что соврал в протокол под присягой.

— И ты туда же, — сказал он. — У меня дел полно. Портал, хозяйство, техника. Человек занят.

Марфа моргнула один раз.

— Не надо мне тут. Я не мальчишка, чтобы за бабой в город бегать.

Кошка моргнула второй раз, медленнее.

— И вообще она не баба, а хранительница. Это служебный вопрос.

Марфа отвернулась и посмотрела в сторону Чертового Пятачка. Архип тоже посмотрел. Но с тех пор как Агафья уехала, Пятачок вел себя не как закрытый портал, а как печка, из которой вынули главный чугунок: вроде стоит, вроде теплая, а смысла меньше.

Он вернулся в мастерскую, снова сел за прибор и подкрутил тот же винтик в шестой раз. Архип потер глаза.

— Это еще что за художества?

Стрелка крутанулась и остановилась на отметке, которой утром не было: «подъезд». Архип наклонился ближе. Потом на них возник квадрат с черной точкой — домофон или глазок. Вслед за этим пластина мигнула, и вместо ступенек появилась батарея с ребрами, а за ней — темная щель.

Архип постучал по корпусу.

— Технический сбой. Очевидно.

Прибор щелкнул и показал телефонный экран. На экране мелькали строки, но прочесть их было трудно: «бабка», «чудесность», «робот», «пироги». Последнее слово Архип разобрал и почему-то рассердился сильнее.

— Пироги им, значит.

Марфа на заборе мяукнула. Не громко, но с таким количеством смысла, что Архип понял: кошка слышала.

— А что? Я сказал. Пироги — общественно опасный ресурс. Неизвестно, кому она там их раздает.

Прибор показал лифтовую кабину. Двери открылись и закрылись сами собой, табло мигнуло цифрой семь, потом буквой «Х», потом чем-то похожим на усмешку. Архип придвинул к себе схему, быстро накинул карандашом контур шахты и сказал совсем деловым голосом:

— А вот это серьезно. Лифтовые механизмы в городах старые, капризные. Если она там с ним начнет разговаривать, он же не выдержит.

Марфа спрыгнула с забора на подоконник мастерской и уселась рядом с прибором.

— Не смотри. Я не переживаю. Я анализирую инфраструктурную угрозу.

Он снова подкрутил винтик. Стрелка задергалась. На шкале криво напечаталось: «Тревога второго хранителя обнаружена».

Архип скомкал бумажку.

— Сам ты второй хранитель.

Бурчик у ворот вдруг завелся без команды, прокатился на полметра и заглох. Архип вышел к нему с ключом.

— Ты чего самодеятельность устроил?

Трактор тихо буркнул мотором и повернул фару на дорогу.

— Нельзя тебе в город. Мы уже обсуждали. Трактор без прописки во дворе многоэтажки — это международный скандал. Тебя там эвакуатор увидит и сам испугается.

Бурчик обиженно качнулся на передних колесах.

— Не делай вид, что ты маленький. Ты когда хочешь, пол-леса тащишь и не спрашиваешь.

От дороги послышался посвист. Это шел Филимон: под мышкой он держал батон, в руке — банку сгущенки.

— Чудин, ты тут, говорят, тишиной наслаждаешься? — спросил он. — Пришел разделить твое счастье, пока оно тебя не придушило.

— Иди мимо, Филимон.

— Мимо не могу. У тебя лицо, как у вдовца при живой сварливой надежде.

— Сейчас у тебя лицо будет как у человека, который наступил на грабли с обеих сторон.

Филимон сел на перевернутое ведро, достал складной ножик и начал резать батон прямо на ладони.

— Не бегай за бабами, Архип. Некрасиво. Женщина уехала культурно отдохнуть, а ты тут вокруг портала круги нарезаешь. Дай человеку соскучиться.

Громыхало, который к этому времени дошел до мастерской, резко вытянулся и посмотрел на Филимона так честно и осуждающе, что тот перестал мазать сгущенку.

— Чего? — спросил Филимон.