Виктор Алеветдинов – Брачное агентство Бабы-Яги (страница 13)

В очереди тихо захихикали. Пахом покраснел мутно-зелёным, что у водяных, видимо, считалось смущением.

Агафья хотела одёрнуть Прасковью, но та писала: «Жилищные условия требует уточнить. Сухость сомнительная. Корягу в качестве преимущества не указывать».

— Дальше, — сказала Прасковья. — Жену ищешь или прислугу, чтобы ил со ступенек счищала?

— Жену, — обиделся Пахом. — Я сам ил счищу.

— Когда последний раз чистил?

Пахом замолчал.

— Так и пишем: обещает исправиться после третьего напоминания. Тёщи боишься?

— У водяных тёщи зубастые.

— Все тёщи зубастые, если зятя без присмотра оставить. Следующий вопрос: готов жить не в омуте?

— А где?

— Вот ты сначала ответь, готов ли хоть подумать. А то вам всем любовь подавай, но чтобы дом, привычки и любимая плесень не пострадали.

Пахом почесал за ухом перепонкой.

— Подумать готов. Но без сквозняков.

Прасковья кивнула, будто вынесла серьёзное решение.

— Уже человек. То есть существо. Иди к Агафье, она тебе скажет, что думать — это ещё не подвиг.

Пахом пересел на табурет к Агафье. Та спросила его про отопление, про гостей, про привычку затягивать соседей на дно во время праздников, и через пять минут водяной выглядел так, будто прошёл не брачное собеседование, а перепись грехов. Зато в конце сам сказал, что корягу можно заменить на пристройку.

Прасковья тем временем приняла кикимору, которая утверждала, что прячет чужие вещи исключительно из заботы.

— Забота — это когда тапки у кровати, — сказала Прасковья. — А когда хозяин три дня ищет штаны на печи, это не забота, а самодеятельность.

— Он зато не ушёл без штанов на мороз.

— А он собирался?

Кикимора задумалась.

— Не знаю. Но мог.

— Запишем: тревожная, хозяйственная, склонна к профилактической порче быта. Жениха искать терпеливого, с запасными штанами.

У кикиморы затряслись ресницы, похожие на мокрые нитки.

— А если он меня не поймёт?

Прасковья перестала шутить. Она отложила карандаш и наклонилась ближе.

— Так ты не прячь сразу. Сначала спроси, замёрз ли. Может, ему не штаны нужны, а чтобы кто-то заметил.

Кикимора всхлипнула и полезла в карман за платком, но вместо платка вытащила чужую ложку. Агафья бросила на Прасковью короткий взгляд. Та притворилась, что ничего особенного не сказала, и взялась за карандаш.

К полудню приём пошёл так быстро, будто у сельской лавочки открыли правду на разлив. Прасковья задавала вопросы метко и без жалости к чужому туману. Она спрашивала у домового, хочет ли он жену или чтобы кто-нибудь молча штопал занавески; у лесного духа — почему он считает комплиментом мешок грибов с червями; у русалки — умеет ли она слушать, когда не поёт. Болотные краснели, лешие чесали бороды, домовые поправляли пояса, а Баба-Яга всё чаще щурилась на Прасковью с уважением, которое старалась не показывать.

Агафья стояла рядом и следила, чтобы разговоры не расползались в балаган. Но чем дольше длился приём, тем яснее становилось: Прасковья не сплетничала. Она помнила. Кто когда обиделся, кто привык прятаться за шуткой, кто чересчур много обещает при людях и забывает дома, кто на деле боится не одиночества, а того, что его увидят без красивых слов. Деревня сделала её слухом, а слух, как выяснилось, тоже мог быть инструментом, если держать его крепко.

— Следующий! — объявила Прасковья.

Из-за обломков Филимонова забора поднялась рука.

— А можно мне без очереди? Я пострадавший от парковки.

Агафья повернулась к Филимону. Он стоял с самым невинным лицом, какое могло поместиться на лице человека, который всю жизнь врал ради развлечения. В руках он держал анкетный лист, помятый, будто успел передумать три раза и всё равно не передумал.

— Тебе чего? — спросила Агафья.

— Я проверить систему. В целях общественной безопасности.

Прасковья прищурилась.

— В целях розыгрыша ты пришёл.

— Прасковья, как ты могла? Я человек серьёзный, одинокий, с перспективой.

— С перспективой получить веником.

Филимон сел перед столом, расправил плечи и протянул анкету. Баба-Яга оживилась, Архип подошёл ближе, а анкетная машина заурчала до того, как лист попал в барабан.

Прасковья взяла анкету и начала читать вслух:

— «Филимон Балагуров. Мужчина в расцвете фантазии. Возраст: несущественный, потому что душа молодая, а колени по погоде. Мораль гибкая, но не ломается. Хозяйственный, если прижмут. Умею развеселить, починить видимость работы, поддержать разговор и уйти от ответственности красиво».

Очередь засмеялась. Филимон раскланялся сидя.

— Скромно писал. Мог бы и больше.

— Ты и так написал лишнее, — сказала Агафья. — Зачем тебе анкета?

— Для опыта. Вдруг машина покажет, что мне подходит богатая княгиня с плохим зрением.

— Тебе подойдёт метла с хорошей памятью.

Прасковья листала дальше. Улыбка у неё стала тоньше.

— Тут вопрос: «Что вы готовы изменить ради пары?» Ты написал: «Место жительства, если кормят лучше». Филимон, ты с головой дружишь?

— Прасковья, я же художественно.

— А машина художественное понимает буквально.

Архип потянулся к анкете.

— Может, не надо запускать? У нас аппарат чувствительный.

— Надо, — сказал Филимон. — Народ должен знать, что техника не справится с Балагуровым.

Агафья вздохнула.

— Потом не жалуйся.

— Я никогда не жалуюсь. Я комментирую несправедливость.

Он сам положил анкету в барабан. Машина захлопнулась с таким удовольствием, словно ей дали пирог. Самовар выпустил мятный пар, зеркало мигнуло, а барабан закрутился быстрее обычного. Из лотка посыпались не карточки, а разноцветные клочки бумаги. Они летели вверх, кружились, вспыхивали короткими надписями и падали на стол.

Прасковья поймала один клочок: «Филимон в прошлом году обещал жениться на печке, если она перестанет дымить». Второй упал Агафье на рукав: «Филимон сказал вдове Анфисе, что он князь, без земли». Третий прилепился к носу Бурчика: «Филимон уверял гусыню, что у неё благородный профиль».

— Это что? — спросил Филимон уже не так весело.

Архип снял клочок с Бурчика.

— Конфетти из старых слухов.

Баба-Яга захлопала в ладоши.

— Прекрасная функция. Надо оставить.