Виктор Александров – Тимур — сын Фрунзе (страница 6)
В длинном коридоре тихо. В простенках молчаливыми шеренгами привычно стояли книжные стеллажи. Из-за 34 плотно притворенных дверей не доносились голоса — никто еще не вернулся домой. И только в глубине промелькнула фигурка хлопотливой Лидии Ивановны — родственницы Ворошиловых.
Оставив дверь приоткрытой, вернулся к столу. Стопку учебников расставил на этажерке, провел пальцем по корешкам других книг, вытянул увесистый том. На титуле тиснуто: «Артиллерия» — и рисунок летящего снаряда. Но самое примечательное на этом листе — дарственная надпись: «Будущему, обязательно отличному, артиллеристу Тимуру от К. Ворошилова. 8/III 1938 г. Москва».
Прочитал и даже прислушался: в памяти явственно прозвучал задушевный голос Климента Ефремовича:
— Весьма полезная книга. Учись, Тимурок, и не забывай: хочу видеть тебя умелым артиллеристом…
Полистал книгу, и глаза выхватили подчеркнутую карандашом фразу: «Из всех наземных родов войск артиллерия обладает наибольшей силой и мощью огня». Давно усвоенная заповедь. Именно об этом частенько напоминают им военные наставники. Но, как ни старался он представить себя в роли командира-артиллериста, ничего не получалось. Всякий раз пушка, как в сказке, обращалась — в быстрокрылый «ястребок». Однако слова маршала, отлитые в лаконичную дарственную фразу, действовали, как гипноз, и он, вздохнув, повторил: «Да… трудный предстоит разговор».
Положив книгу на место, подошел к окну, и взгляд его потянулся к голубому, без единого облачка, небу.
Когда же это началось? Эта влюбленность в «неозору блакыть», как говорят на его родине, на Украине? Может,
«С Верой тогда сидел рядом, — припомнил он одноклассницу по прежней, 57-й средней школе. — А потом вместе вышли из кино, и я признался ей, что решил стать летчиком… Значит, еще раньше, до «Истребителей». Не мог же я за один киносеанс раз и навсегда решить, кем мне быть».
Тимур сел на подоконник. В безоблачной вышине натужно гудел остроносый моноплан, тянувший на тросе планер. Этот полет напомнил нечто уже виденное. Но где, когда?..
Вспомнил: на Кавказе, в горах!
И память отсчитала четыре года назад.
…В июле 1936 года Климент Ефремович повез своих подопечных Таню и Тимура на Кавказ. Однажды утром Тимур сидел за письменным столом и смотрел в распахнутое настежь окно. В комнату вливалась свежесть предгорного воздуха, донося запахи южных трав, листьев, цветов. Стол был придвинут к подоконнику, и легкий ветерок сразу же нашел себе дело — шевельнул и нетерпеливо перелистал страницы раскрытого томика Лермонтова, коснулся рук, лица.
Стол у окна, как НП: отсюда хорошо просматривалась залитая кавказским солнцем долина, стиснутая с двух сторон цепью гор.
За окном раздался глуховатый голос Климента Ефремовича:
— Танюша, для завтрашнего похода советую тебе и Тимуру заранее подобрать башмаки!
— У нас сандалии! — отозвалась Таня.
— Сандалии не годятся. Надо ненадежнее! Важно, чтоб не жали и чтоб подметка покрепче. У альпинистов видела какие? То-то…
Да, завтра поход.
Тимур выдвинул ящик стола и вынул лист почтовой бумаги в крупную клетку, снял с массивной чернильницы медный, похожий на шапку Мономаха колпачок, обмакнул перо и задумался. Он никогда еще не писал писем своим товарищам. А вот сегодня ощутил потребность послать кому-нибудь из верных друзей весточку. Сначала хотел написать Вере. Но тут же передумал: хотя Вера и верный друг, но того, в чем хотелось признаться, девчонка не поймет. Степану бы написать. Но где он сейчас? В Москве его нет, это уж точно. А куда поедет на лето— как-то не спросил… Есть еще трое верных ребят — Левка Гербин, Вадька Климентьев и Юрка Клок…
«Конечно же Юрке!» — решил он, вспомнив, что тот, пожалуй, единственный из всего класса, кто всегда проводил каникулы в Москве. Еще раз сунул перо в чернильницу и старательно вывел:
Целый день уклонялся от встречи с глазу на глаз с Климентом Ефремовичем (О! Он такой проницательный!). В столовой же вел себя непринужденно, бодро, но, как только выходил за порог, бежал в сад и, стараясь не кривиться от боли, забрасывал за спину тяжелый рюкзак, ходил между деревьями, взбирался на самую верхушку садовой лестницы. Если б в одну из таких минут самоистязания он взглянул на себя в зеркало, то порядком подосадовал: на лбу выступила испарина, а обычно густой румянец пригас, стал бледно-розовым, цвета недозрелого арбуза.
Он присел на траву и в сердцах скрипнул зубами: «Когда ж ты лопнешь, проклятущий!» Но простудный нарыв на спине — результат неосторожного купания в горной речке — и не думал прорываться.
«Надо дотерпеть до утра, а там поглядим, чья возьмет!» — мысленно обращался он к боли и, упрямо стиснув зубы, легким шагом двинулся к дому.
Ночью он лег лицом вниз и заставил себя уснуть.
Встал рано. Вышел на веранду, размялся. В долине таял сизовато-сиреневый туман, а снеговые шапки вершин, подсвеченные пока невидимым солнцем, пылали багрянцем. Боль не утихала, но она уже не казалась такой невыносимо жгучей, как вчера. Даже восторжествовал:
— Все же одолел!
— Кого мы одолели? — внезапно раздался сзади глуховатый голос.
Климент Ефремович, в спортивном костюме, с гантелями в руках, стоял в дверях и оглядывал утреннюю даль. Тимур смутился, но, вспомнив стихи Лермонтова, быстро нашелся:
— Это из «Демона». «На склоне каменной горы тебя я все же одолел!»
— A-а… из «Демона»! Но там, по-моему, так:
— Да-да, — торопливо согласился Тимур, гася лукавую улыбку и краснея: «Надо же — попался!»
Часом позже к дому подкатила машина. Из нее выпрыгнул адъютант маршала Хмельницкий, а следом медленно, с чувством собственного достоинства вышел рослый мужчина в бараньей шапке, старой черкеске и мягких сапогах.
— Проводник, — представил его Ворошилову адъютант.
Кавказец, не меняя строгого выражения лица, приложил руку к груди й едва заметно наклонил голову.
— Хороший проводник! — воскликнул Ворошилов. — Теперь спокоен: не заблудимся!
— Профессор своего дела, — подтвердил Хмельницкий.
После завтрака, оживленно переговариваясь, тесной группой двинулись по дороге к ущелью. Лишь Тимур помалкивал. Он шел несколько напряженно, словно к чему-то прислушиваясь: малейшее резкое движение вызывало вспышку острой боли. Но он, стиснув зубы, не отставал от остальных, стараясь ничем не выдать своего состояния.
От ущелья вверх пошли по узкой тропке гуськом — проводник, Ворошилов, Таня, Тимур; замыкающий— Хмельницкий. Кроме проводника, у каждого за плечами рюкзак, в руках палка, а у Ворошилова и Хмельницкого, снаряженных по-охотничьи, еще и двухстволки. В начале пути сорили короткими фразами — Климент Ефремович и Хмельницкий шутили, Таня охотно отзывалась на шутки, иногда залйвйото хохотала, и ее смех эхом отдавался в близком ущелье. Не было слышно только проводника и Тимура. Проводник, как все заметили, вообще оказался человеком неразговорчивым, а молчаливость Тимура была понятна лишь ему самому, и на нее сначала не обращали внимания. Но на исходе первого часа подъема Ворошилов неожиданно спросил:
— Как настроеньице, Тимурок? Что притих?
Отозвался уклончиво:
— Экономлю энергию.
Рассмеялись, однако вскоре примолкли и остальные. Тут-то Тимур п взял реванш — не без намека поддел:
— Вижу, мой опыт переняли.
Опять рассмеялись, а Ворошилов, взглянув на часы, остановился:
— По всем армейским правилам — время первому привалу. Как, Танюша, не выдохлась?
— Что вы, Климент Ефремович! Все чудесно.
— Так, у тебя — чудесно. А у нашего экономного человека? Постой-ка. А ну взгляни на меня! — «Начинается!» — заволновался Тимур, краснея. — Гм… А мне показалось… Не устал?
— Все в порядке! — с повышенной живостью откликнулся Тимур, делая вид, что рассматривает выпиравший из замшелой земли угол массивного камня.
Проводник присел поодаль и закурил трубку. Таня прилегла на густой коврик буро-зеленого мха.
— Кто хочет пить — по одному глотку, — распорядился Ворошилов.
Таня из своей фляги отпила глоток потеплевшей воды и с сожалением навернула колпачок. Тимур и здесь решил показать себя мужчиной:
— Воздержусь.
— Напрасно, — заметил Хмельницкий, встряхивая флягой. — Глоток воды прибавляет силы, — Однако ж сам не выпил, а только сполоснул рот и выплюнул под откос.