Виктор Александров – Тимур — сын Фрунзе (страница 8)

— Климент Ефремович, — заговорил он зазвеневшим голосом. — Я пришел, чтобы сообщить вам…

Официальность такого обращения Ворошилов попытался сбить шуткой и тоном гоголевского городничего докончил за Тимура:

— …пренеприятное известие.

Тимур не улыбнулся, не среагировал на шутку, и пришлось положить цветной карандаш на раскрытую папку с почтой: «Что-то стряслось».

— Я пришел, — твердо повторил Тимур, — чтобы сообщить вам о своем решении… учиться на летчика. — И сразу же уточнил: — На военного летчика. — Румянец загустел, д глаза стали еще шире, отчаянно распахнулись. Помолчав, для убедительности дополнил: — Решение мое окончательное, Климент Ефремович, и я готов объяснить почему.

— Так-так… окончательное, — вслед за Тимуром раздумчиво повторил Ворошилов. — А «почему» — объяснять не надо, и так ясно. — Взял из пачки газет, сдвинутых на угол стола, верхнюю и развернул ее: — Вот! Три русских богатыря, шагающих сейчас по Америке. Те самые, о которых ты впервые услышал в горах Кавказа. Они воодушевили?

— Не только они, но и… вы.

— Я? — Спросил, а рука непроизвольно потянулась к коротко подстриженным усам. — Что-то запамятовал…

Тимур, не меняя выражения лица, напомнил: в одной из своих недавних речей нарком обороны призвал советскую молодежь идти в авиацию.

— Было такое, Тимурок, было! — воскликнул он тогда и стремительно встал. Обхватил Тимура за плечи, потянул к дивану: — Присядем все же. Разговор, вижу, серьезный.

Сели. И он не снял рук с плеч воспитанника, чувствуя их юношескую туговатую крепость. Тогда-то впервые и понял, что Тимурок уже не тот мальчик, каким представлялся ему все эти годы, а порывистый, пытливый подросток. Ну конечно же, окончил семилетку и, как другие его сверстники, серьезно задумался над вечным вопросом юности — кем быть?

— Но ты еще не окончил десятилетку, — напомнил он Тимуру. — Договоримся так: отложим разговор о выборе военной профессии на три года. Согласен? — Тимур промолчал: неопределенность ответа его не удовлетворяла. — Раздумываешь: учиться дальше или нет?

— Только учиться! Но я должен знать, что вы мое решение одобряете… Для меня это очень важно.

— А для меня важно было узнать то, что ты сказал сейчас: только учиться!.. Хочу, чтобы Тимур, сын моего лучшего боевого друга, был достойным своего отца. И я все сделаю, чтоб так оно и было. Надеюсь, ты в этом мне поможешь.

Тимур тогда ушел серьезный, задумчивый, а он, утомленный нелегким минувшим днем в наркомате обороны и прихвативший на дом недочитанную на службе почту, продолжал сидеть на диване, озабоченный состоявшимся разговором. Он почему-то не мог представить Тимура в роли военного летчика. Кого угодно, даже сына Петра, он мог спокойно увидеть в форме пилота, но только не его, Тимку.

«Почему?» — напряженно думал он тогда, прикрыв отяжелевшие веки. В памяти сразу же возникло бледное лицо Михаила Васильевича, из глубины лет донесся его приглушенный, но твердый голос: «Обещай мне, если я умру под ножом, позаботиться о семье… о детях». Даже вздрогнул и открыл глаза — так явственно прозвучало эхо знакомого голоса.

«Вот почему…»

И еще припомнилось, что в то лето Тимуру не повезло: закаляясь холодной водой, сквозняками, простудился, затемпературил и был уложен в постель.

— Как же так, Тимурок? — в тот же вечер спросил он, присаживаясь у его кровати, а сам пристально вглядывался в лицо с обострившимися скулами и неровным румянцем.

— Осечка, Климент Ефремович, — виновато улыбнулся Тимур.

— А может, промах? Знаешь, что мне Чкалов сказал? Он признался: в ту минуту, когда они пересекали Полюс Неприступности и послали радиограмму: «Экипаж чувствует себя хорошо», на самом же деле были в тяжелом положении — самолет их так обледенел, что каким-то чудом держался в небе и летел вперед. А чудом-то, Тимурок, были три чудо-богатыря, а при них первоклассное мастерство, находчивость, воля к победе и железное их здоровье.

Он посмотрел в широко открытые, лихорадочно поблескивающие глаза Тимура и, выдержав паузу, твердо сказал:

— Чтобы стать летчиком, а тем более военным, надо обладать не только глубокими знаниями, но и тем самым железным здоровьем. Здоровьем атлета! — И, отечески, пожав горячую кисть Тимура, внушительно проговорил, желая вложить в сознание больного каждое слово: —Я хочу, чтобы у тебя было именно такое здоровье. — Тимур хотел было напомнить, что он регулярно занимается гимнастикой и другими видами спорта, но Климент Ефремович предупредительно поднял руку: — Погоди, погоди и дослушай до конца. Я догадываюсь, о чем ты сейчас хотел сказать — что ты зимой на лыжах и на коньках бегаешь и физзарядкой по утрам занимаешься… Все это хорошо, но… мало. А теперь выслушай мой совет. Говорю тебе, как отец. — Тимур затаил дыхание, — Ты, знаю, давно решил стать военным. Отличное решение. Так, и только так, должен был поступить Тимур — сын Фрунзе. В Москве открыты специальные артиллерийские школы. Давая среднее образование, они призваны готовить сильных, ловких, грамотных юношей для артучилищ… Тимур Фрунзе, я хочу видеть тебя артиллеристом…

Одного не знал тогда Климент Ефремович. Когда он, простившись с больным и подавленно молчавшим воспитанником, ушел, тот встал с постели, прошелся по комнате и почувствовал слабость в ногах. Губы его искривились, задрожали:

— Конечно, летчик должен быть сильным и выносливым, как орел… — Напрягся всем ослабшим телом и упрямо стиснул челюсти: «Железное здоровье? Будет стальное!»

…Кажется, еще вчера впервые сказал ему о спецшколе, а вот сегодня учеба в ней у Тимура на исходе, и он снова пришел — Ворошилов об этом сразу догадался — с прежним вопросом. Припомнил Климент Ефремович и свои слова о «здоровье атлета». Ничего не скажешь, вот он стоит перед ним возмужавший, физически окрепший, с волевым загорелым лицом. И при виде этого юноши— здорового, сильного, подчеркнуто официального — теплое чувство наполнило маршала: знал, что завидное здоровье не само пришло к его Тимурку, а он завоевал его — и дома, изо дня в день занимаясь на гимнастических снарядах, и в спецшколе, посещая секцию борьбы, и в манеже, куда он зачастил со Степаном Микояном и где преуспел в верховой езде…

Тимур продолжал стоять, и Климент Ефремович поднялся, о чем-то напряженно думая, прошелся по комнате, остановился у этюда со шмелем и пчелкой-самолетом.

— Как с экзаменами? — Обернулся и пытливо посмотрел ему в глаза.

— Нормально, Климент Ефремович, можете не сомневаться.

— Я никогда не сомневался в твоих способностях, Тимур. Когда ты увлеченно рисовал или возился с «Конструктором», мне всегда почему-то думалось, что твое будущее свяжется с инженерной профессией. Признаюсь, думал, станешь артиллеристом, окончишь инженерную академию, а там… Одним словом, Тимур, нашей армии ой как нужны свои конструкторы!

Летний загар на лице Тимура еще сильнее загустел, стал бронзовато-пунцовым — вспомнил, как высмеял однажды Степана Микояна, когда тот признался ему, что сначала станет летчиком, а потом конструктором самолетов: «Что?.. Конструктором?.. Штаны просиживать в прокуренных кабинетах? Нет, Степка, такое не по мне, я буду только летчиком!» А про себя еще тайно добавил: «Таким, как Чкалов!» Позже, правда, сам понял, что зря посмеивался над Степаном. Быть летчиком, а потом авиаконструктором — это же увлекательное дело! И он больше не осуждал мечту друга, потому что сам решил поступить именно так же. И теперь, слушая Климента Ефремовича, Тимур разволновался.

— Климент Ефремович, да я же… Одним словом, я считаю, что во всех отношениях подготовил себя к учебе в авиашколе. И еще хочу сказать вам, что не собираюсь после ее окончания застыть на достигнутой высоте. Но мне-то ее сначала нужно достигнуть, а потом уж подниматься выше! — Сдерживая волнение, Тимур тихо добавил: — И у меня теперь есть мечта — ближняя и дальняя. Сначала — военный летчик-истребитель, потом — авиаконструктор.

«Все, маршал, ты разоружен, тебе уже нечего сказать против… Но есть чем законно гордиться. Эх, Миша! Если б ты видел — сын-то у тебя каков!» И промолвил взволнованно:

— Убедил, Тимур, убедил… — Пошел к окну — шаг… другой… третий. И повернулся. — Сдавай экзамены и пиши заявление в свою ближнюю мечту, но и о дальней не забывай.

Глаза Тимура так прояснились и засияли, что, казалось, вобрали в себя всю голубизну бездонного неба, в которое он так отчаянно рвался. И еще в эту минуту ему захотелось сорваться с места и обнять этого бесконечно дорогого человека с серебристыми висками. Но он все же сдержался, и только зазвеневший голос и подчеркнутая торжественность обращения выдали его ликование:

— Товарищ Маршал Советского Союза, заверяю вас: все будет хорошо! Разрешите идти и выполнять ваше приказание?

— Ой, Тимурок, Тимурок, — слегка всплеснул руками Климент Ефремович. — Никакого приказания не было. Было только одно — желание видеть тебя на высоте. И еще, чтоб помнил: кроме высоты есть даль. Значит, мало подниматься вверх, надо идти и вперед. Иди.

И Тимур ушел.

Потом успешно были сданы экзамены и написано короткое, предельно лаконичное заявление:

Начальнику Военно-учебных

заведений ВВС РККА

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу зачислить меня курсантом Качинской военно-авиационной школы.