Виктор Александров – Моя лавка чинит чудеса, которые больше никому не нужны (страница 2)

— Вы взимали плату, — холодно заметил магистр теории потоков.

— Я тратил материалы, — так же спокойно ответил Роуэн. — И своё время. Это было простое вознаграждение и благодарность.

Альбус сложил пальцы домиком.

— Роуэн, Академия магии Лориэля существует не для того, чтобы обучать лавочников и торговцев! Мы серьёзная Академия Магии, лучшая во всей Империи, и уверен что и на континенте!

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как приговор.

— Здесь готовят исследователей, новаторов, хранителей магического наследия Империи, великих магов, что войдут в легенды. Вы же… — он слегка наклонился вперёд и поправил очки одним пальцем, — превратили свою комнату в мастерскую по мелкому ремонту и продаже сомнительных артефактов, такого же сомнительного качества.

— Не сомнительных, — тихо поправил Роуэн. — А весьма рабочих. Ни одного негативного отзыва не было.

Некоторые преподаватели обменялись взглядами.

Альбус вздохнул, словно разговаривал не с перспективным студентом, а с упрямым ребёнком.

— Вам было позволено участвовать в лабораториях высшего круга. Вы имели доступ к архивам четвёртого уровня. Ваши проекты по оптимизации расхода маны признаны одними из лучших за последние годы. И что вы делаете с этим потенциалом? Продаёте «усиленные перья для конспектов» и «амулеты от похмелья».

— Но они же работают, — ответил Роуэн.

— Это не имеет значения! — впервые в голосе директора прозвучало раздражение. — Магия — это искусство, ответственность и высшая наука. А не способ заработать карманные деньги.

Роуэн выдержал его взгляд.

— Это мой способ жить.

Тишина в зале стала плотнее.

Затем последовало перечисление нарушений:

— поставка зачарованных кристаллов преподавателю практической алхимии (которого позже публично отчитали за «неакадемические методы снабжения»);

— ремонт кафедрального амулета концентрации без официального запроса;

— распространение «модифицированных» формул среди студентов младших курсов, в обход ими получения их от преподавателя.

Каждый пункт звучал как преступление против самой идеи Академии.

Но для Роуэна всё это было иначе.

Он видел, как студенты теряют недели из-за мелкой поломки, как преподаватели вынуждены пользоваться устаревшими инструментами, потому что «бюджет распределён иначе», как теоретические разработки годами пылятся в архивах, не находя применения. Он просто брал формулу, упрощал её, адаптировал, удешевлял — и пускал в дело.

— Вы слишком увлеклись прибылью, — подвёл итог Альбус. — Ваша одержимость монетизацией магии и своего таланта подрывает дух Академии. Магия не должна быть предметом торга.

Роуэн почувствовал, как внутри что-то окончательно встаёт на место.

Не гнев. Не обида.

Понимание.

— А чем она должна быть? — спросил он негромко. — Предметом гордости? Символом превосходства нами над другими? Она должна быть запертой в башнях, чтобы её ценили только те, кто может позволить себе учиться здесь? Доступной лишь узкому кругу старикашек, что уже не помнят как их даже зовут?

Никто не ответил.

Он вдруг ясно осознал, что говорит с людьми, которые видят магию иначе. Для них она — наследие, традиция, вершина мысли и причина их превосходства над остальными, особенно над "не магами". Для него же она — инструмент, который должен работать, и работать одинаково для любого человека, вне зависимости от его происхождения и наличия у него сил или таланта к чему-либо.

И да, инструмент должен приносить доход. Потому что дома, в провинции, его отец по-прежнему спорил с заказчиками о цене зачарованного плуга, а мать экономила на кристаллах маны, чтобы не поднимать стоимость амулетов для соседей.

Ему нужны были деньги. Не для роскоши. А чтобы однажды вернуться и показать родителям, что их сын не просто талантлив — он успешен. Что их труд был не зря. Чтобы они могли им гордиться и чтобы им больше не надо было работать чтобы выживать.

— Академия не может продолжать ваше обучение, — произнёс Альбус, и голос его снова стал спокойным и официальным. — С сегодняшнего дня вы отчислены за действия, несовместимые с принципами нашего учреждения.

Все ожидали, возможно, протеста. Сожаления. Мольбы.

А Роуэн лишь кивнул.

Он посмотрел на стол, на лица магистров, на витражи с изображениями архимагов прошлого — героев баллад, создателей великих заклинаний, имена которых знала вся Империя.

И впервые понял с кристальной ясностью: он не хочет быть одним из них.

Ему не нужно бессмертие в хрониках. Не нужны башни, титулы и кафедры. Он не хочет спасать мир — мир и без того прекрасно справляется с этим. Всегда найдутся безбашенные герои, что прыгнут с мечом или посохом на перевес в пасть дракона.

А он же хочет разбирать артефакты, переписывать формулы, улучшать чужие ошибки и превращать сложную магию в удобную. Он хочет, чтобы вещи работали. Чтобы люди платили за это честно. Чтобы дома, далеко от столицы, его родители могли сказать соседям: «Наш сын — мастер. К нему идут и уважают!».

Когда он вышел из зала, ему было удивительно спокойно.

Академия потеряла в нём студента. Он же обрёл направление.

Новость об отчислении разлетелась быстрее, чем официальное объявление на доске у главной лестницы.

Кто-то смотрел на него с сочувствием. Кто-то — с осторожным интересом, словно на редкий эксперимент, который взорвался, и сделал это красиво. А кто-то — с плохо скрываемым презрением.

Роуэн не стал оправдываться.

Сначала он зашёл в мастерскую факультета артефакторики. Магистр Эдриан, тот самый, которому он поставлял кристаллы, встретил его долгим взглядом.

— Жаль, — сказал тот тихо. — Ты мог бы пойти далеко.

— Я и пойду, но своим путём, — спокойно ответил Роуэн и не прощаясь вышел из кабинета.

В библиотеке он задержался дольше всего. Провёл пальцами по корешкам трактатов о потоках маны, по столам, за которыми просиживал ночи. Библиотекарша-эльфийка лишь слегка кивнула ему — без слов, но без осуждения, и он кивнул ей в ответ.

Несколько студентов пришли в его комнату вечером. Кто-то неловко благодарил за починенные артефакты. Кто-то шептал, что «это несправедливо». Один первокурсник сунул ему в руку медный амулет.

— Он всё ещё работает, — сказал парень. — Спасибо. Я сам его сделал, держи на память, друг!

Роуэн улыбнулся. Искренне.

А потом он начал собираться.

Он не устраивал драматичных сборов. Не складывал всё в сундуки, не пытался продать остатки. Он отобрал самое необходимое: инструменты, несколько собственных чертежей, тетрадь с расчётами, небольшой запас кристаллов маны, пару сменной одежды.

Остальное — почти шестьдесят процентов вещей — он просто оставил.

Полки с заготовками. Часть книг. Стол, исписанный формулами. Комната выглядела так, будто её хозяин просто вышел ненадолго. Он не стал оборачиваться, когда покидал прекрасное здание Академии.

Столица Империи — величественный город Аэлир — встретила его шумом и светом. Белокаменные мосты через реку Силлен, башни с парящими сигнальными кристаллами, лавки, где магия переплеталась с торговлей так же естественно, как вино с разговорами.

Он бродил по рынкам, наблюдая за мастерами. Смотрел, как эльфийка-ювелир вплетает усиливающие руны, которые дадут владельцу больший запас маны, в тончайшую золотую цепочку. Как гном-ремесленник спорит о цене с другим гномом на самоохлаждающийся котёл. Как уличный чародей за пару монет усиливает голос певице на площади и они заработали на этом кучу монет.

Аэлир был живым организмом — амбициозным, громким, ослепительным. Здесь магия уже не скрывалась за фасадом науки. Она продавалась, рекламировалась, кричала о себе.

И Роуэну это нравилось. Но он не остался. Ему не нравился вечный шум и хотелось… большей свободы.

Через пару недель он покинул столицу и двинулся на север — туда, где дороги становились уже, а мощённый булыжник уступал место полям и простой земле.

Он ночевал в трактирах и под открытым небом. Чинил за еду сломанные браслеты, усиливал обереги от волков, настраивал мельничные механизмы, прямо как его отец. В одной деревне он починил старый накопитель, и вода в оросительном канале снова пошла ровно — староста аж расплакался от облегчения и радости.

В прибрежном городе Лиренне он впервые увидел море. Настоящее, бескрайнее, серо-синее. Магические маяки вдоль скал светились мягким голубым огнём, направляя корабли. Ветер пах солью и той самой свободой, что он так хотел вкусить.

В западных холмах он провёл несколько недель у каравана торговцев. Ночами костёр освещал лица людей, эльфов, полукровок, и разговоры были простыми — о ценах, дорогах, погоде. Не о величии магии или её академически верном применении.

Он видел древние руины, обвитые плющом, где старые руны всё ещё тихо мерцали под слоем мха. Проходил через леса, где свет пробивался сквозь кроны, будто золотые нити маны. Поднимался на перевалы, откуда Империя казалась не чем-то великим и незыблемым, а просто бесконечной мозаикой рек, городов и дорог.

Полгода прошли без плана.

Он не строил стратегий. Не искал славы. Просто смотрел, учился, пробовал.