Викрам Сингх – Поезд 817. Петля под Москвой. (страница 4)

У него была жена Елена, дочь Даша и привычка не звонить домой во время смены. Даша в тот вечер должна была делать доклад по биологии, а Елена наверняка сидела рядом и раздражённо объясняла, что доклад не пишут в последний вечер. Кузнецов поймал себя на мысли, что представляет кухню слишком подробно: свет над столом, чашку с отколотым краем, школьную тетрадь, Елену в старом синем свитере. Такие мысли в кабине были лишними. Они тянули наверх, а машинисту в сложной ситуации нельзя хотеть наверх слишком сильно.

Он снова вызвал диспетчера.

— Диспетчер, семнадцатый. Нахожусь на перегоне после «Парка Победы». Связь неустойчивая. Прошу подтвердить контроль участка.

На этот раз в ответе что-то было.

Сначала шум. Потом глухой голос, будто из соседнего помещения:

— ...семнадцатый... не входил...

— Повторите, — сказал Кузнецов. — Не входил куда?

Шум усилился. Сквозь него прорезалось другое слово:

— ...уже прошёл...

Связь оборвалась.

Кузнецов почувствовал, как по спине прошёл холод. Два сообщения не противоречили друг другу только в одном случае: если их произносили из разных мест системы, которые не знали о существовании друг друга. Но такого не должно было быть.

Он снизил скорость ещё немного. Состав отозвался мягко, послушно. В этом было что-то почти обидное: поезд подчинялся ему, а маршрут — нет.

В салоне замигал вызов от пассажиров.

Кузнецов нажал ответ.

— Машинист слушает.

Сначала было слышно дыхание и приглушённые голоса. Потом мужской голос, сдержанный, но напряжённый:

— Скажите, пожалуйста, мы почему так долго едем? Это нормально?

Кузнецов узнал по интонации человека пожилого, привыкшего не паниковать при свидетелях.

— Следуем по перегону, — сказал он. — Возможна задержка. Прошу сохранять спокойствие и не подходить к дверям.

— А какая следующая станция?

Вопрос был простым. Именно поэтому он оказался самым трудным.

— По маршруту следующая станция «Минская», — ответил Кузнецов.

— По маршруту, — повторил мужчина.

В его голосе было слишком много понимания.

— Представьтесь, — сказал Кузнецов.

— Орлов Виктор Павлович. Инженер. Уже бывший. В третьем вагоне ребёнок видел платформу за окном. Я тоже видел свет. Станции там быть не должно, верно?

Кузнецов помолчал долю секунды. Пассажиру нельзя лгать слишком явно. Ложь в замкнутом пространстве пахнет сильнее дыма.

— Оставайтесь на месте, Виктор Павлович. Проследите, чтобы никто не пытался открывать двери.

— Значит, верно, — сказал Орлов.

— Я сказал: оставайтесь на месте.

— Понял.

Связь с салоном отключилась.

Кузнецов выдохнул. Он почти завидовал этому Орлову: пассажиру можно было бояться честно. Машинисту приходилось бояться по регламенту.

Впереди тоннель начал расширяться. Свет стал заметнее. Сначала Кузнецов решил, что это наконец «Минская», и на короткое мгновение ему стало стыдно за собственные мысли. Вот она, станция. Сейчас всё объяснится: сбой связи, неверное ощущение времени, усталость, временный глюк часов. Потом разберутся.

Но платформа, которая появилась из темноты, не была «Минской».

Она была слишком узкая. Слишком низкая. Стены — голый бетон, не облицованный, с вертикальными следами опалубки. Лампы висели редко, давали старый жёлтый свет. На стене виднелись прямоугольники под указатели, но букв на них не было. В конце платформы уходила вверх лестница, перегороженная металлической цепью. За цепью стояла темнота.

Кузнецов автоматически потянулся к тормозу, но остановил руку. Остановка у неизвестной платформы без команды и без понимания состояния пути могла быть ошибкой. Проезд тоже мог быть ошибкой. Впервые за пятнадцать лет оба решения казались неправильными.

Состав скользнул вдоль платформы.

На ней стоял человек.

Один.

В форме метрополитена старого образца, с фуражкой в руке. Он не махал, не отступал, не пытался подать сигнал. Просто смотрел на кабину. Лицо у него было серое, как бетон за спиной, но глаза казались живыми.

Когда кабина поравнялась с ним, человек беззвучно произнёс что-то губами.

Кузнецов не услышал, но понял.

«Не останавливайся».

Он дал ход.

Станция ушла назад. Жёлтый свет погас за спиной. Тоннель снова сомкнулся впереди.

В кабине стало темнее, хотя приборы горели по-прежнему.

Кузнецов снова вызвал диспетчера. На этот раз сказал не по форме, а как человек:

— Если вы меня слышите, поезд жив. Пассажиры живы. Я не знаю, где мы.

Долгое время был только шум.

Потом из него вышел спокойный, чужой голос:

— Следующая станция...

Пауза.

Название не прозвучало.

Глава 3. После Парка Победы

В вагоне никто ещё не понимал, что стал частью истории, которую потом будут пересказывать шёпотом и обязательно начинать словами: «Официально этого не было».

Пассажиры сначала просто скучали. Это самое обычное состояние метро: человек находится между двумя местами, не принадлежит ни одному из них и делает вид, что времени не существует. Кто-то смотрит в телефон, кто-то читает, кто-то думает о работе, кто-то ненавидит всех вокруг без особой причины.

Аня и Лера сидели рядом, прижав колени к сумкам. После «Парка Победы» они замолчали, потому что спор об архитектуре исчерпал себя. Лера листала ленту, но картинки не загружались. Аня смотрела в тёмное окно и видела там собственное лицо, вытянутое и бледное.

— У тебя интернет есть? — спросила Лера.

— Нет.

— У меня тоже. Хотя обычно тут ловит иногда.

— В тоннеле не обязан.

— Да я не жалуюсь. Просто долго как-то.

Аня посмотрела на часы.

— Сколько мы едем?