Викрам Сингх – Поезд 817. Петля под Москвой. (страница 3)

— За окном.

— Там тоннель.

— Нет. Там станция.

Женщина устало вздохнула.

— Тебе приснилось.

Максим хотел сказать, что ребёнку не приснилось. Но не сказал. В Москве не принято разговаривать с незнакомыми людьми о том, что только что увидел невозможное. Сначала ты проверяешь себя. Потом телефон. Потом снова себя. И только когда странность повторяется, начинаешь бояться.

В кабине Кузнецов тоже заметил первую неправильность. Не приборную, не аварийную, не такую, о которой докладывают немедленно. Просто тоннель казался чуть длиннее, чем должен. Машинист знает перегон не как карту, а как последовательность ощущений: здесь лёгкий изгиб, здесь меняется звук, здесь мелькает ниша, здесь на стене пятно, здесь до станции остаётся немного.

Ниша появилась вовремя.

Потом появилась ещё раз.

Кузнецов медленно выпрямился.

— Диспетчер, семнадцатый, — сказал он.

В ответ раздалось короткое шипение.

Он повторил вызов. Шипение стало тише, будто связь не пропала, а отошла куда-то в глубину. На панели не горело ничего тревожного. Скорость была штатной. Питание в норме. Путь разрешён.

Только путь почему-то не кончался.

В пассажирском салоне погасла и снова загорелась одна лампа. Никто почти не обратил внимания. В метро лампы иногда мигают, двери иногда дёргаются, объявления иногда звучат невнятно. Город приучил людей не замечать малые сбои, иначе в нём невозможно жить.

Пожилой инженер вдруг наклонился к пакету. Ему показалось, что внутри что-то шевельнулось. Не живое — бумажное. Как будто страницы сами перелистнулись от сквозняка, хотя сквозняка в вагоне не было. Он осторожно заглянул внутрь. Три книги лежали на месте.

Три.

Он пересчитал ещё раз и нахмурился. Почему-то ему показалось, что должно быть четыре.

Аня наконец оторвалась от разговора и посмотрела на часы.

— Слушай, мы долго едем.

Лера пожала плечами.

— Перегон длинный.

— До «Минской»?

— Не знаю. Я первый раз так еду.

— Я тоже.

Они замолчали. Иногда незнание успокаивает, а иногда делает хуже. Если ты не знаешь, сколько должен длиться путь, ты не можешь доказать себе, что уже пора бояться.

Поезд продолжал идти.

В кабине Кузнецов снова вызвал диспетчера. На этот раз в ответе, сквозь помехи, на долю секунды пробился чужой голос. Не диспетчерский. Дальний, глухой, будто записанный на старую плёнку.

— ...следующая...

Потом треск.

Кузнецов замер. Он не любил мистику, но прекрасно знал разницу между помехой и словом.

— Повторите, — сказал он.

Связь молчала.

Впереди тоннель чуть посветлел. Очень слабо, почти незаметно. Так бывает перед станцией, когда свет платформы начинает просачиваться в темноту раньше, чем видишь саму платформу.

Кузнецов сжал рукоять.

По всем расчётам впереди должна была быть «Минская».

Но в тот момент он уже не был в этом уверен.

Глава 2. Машинист Кузнецов

Кузнецов не любил, когда поезд начинал вести себя как человек.

У техники есть хорошие, правильные состояния: включено, выключено, разрешено, запрещено, исправно, неисправно. Бывают промежуточные, неприятные, но тоже понятные: нестабильный контакт, просадка, задержка сигнала, ложное срабатывание. Всё это можно записать в журнал, передать диспетчеру, объяснить мастеру и потом, если понадобится, разобрать на комиссии.

Но иногда машина словно сомневалась. Не ломалась, не отказывала, а именно сомневалась. На панели всё было в норме, ход оставался ровным, состав слушался управления, но опыт говорил: между прибором и реальностью появилась щель.

Сейчас эта щель открылась где-то впереди, в тоннеле после «Парка Победы».

— Диспетчер, семнадцатый, — повторил Кузнецов. — Проверка связи.

В ответ прошёл треск, похожий на сухой песок по стеклу. Потом короткий высокий писк и тишина.

Он посмотрел на скорость. Нормально. На напряжение. Нормально. На сигналы. Нормально. Всё было настолько нормально, что это уже начинало раздражать. Хорошая авария хотя бы честна: горит лампа, падает давление, срабатывает защита, встаёшь по инструкции. Здесь инструкция не успевала начаться, потому что формально ничего не произошло.

Кузнецов осторожно перевёл состав в более внимательный режим ведения. Не рывком, не так, чтобы пассажиры почувствовали. Просто собрался всем телом, как собирается человек, услышавший ночью в квартире чужой шаг.

Тоннель впереди был обычным. Тёмная арка, кабели вдоль стены, пятна старой влаги, редкие служебные огни. Но он уже видел эту последовательность. Ниша с облупленным краем. Два кабельных крепления подряд. Неровная полоса на бетоне. Потом снова ниша с облупленным краем.

Не похожая. Та же.

— Не бывает, — сказал он вслух.

Кабина не ответила.

Он вспомнил, как инструктор Малышев когда-то говорил молодым: «Машинист не должен пугаться. Пугаться можно дома, на кухне, когда счёт за коммуналку пришёл. В кабине ты не пугаешься, ты устанавливаешь факт». Кузнецов тогда ещё смеялся. Теперь он понял, что это была не шутка, а способ выжить.

Он стал устанавливать факты.

Факт первый: поезд ушёл с «Парка Победы» по разрешённому маршруту.

Факт второй: до «Минской» он должен был идти несколько минут.

Факт третий: по внутреннему ощущению перегона прошло уже больше.

Факт четвёртый: связь с диспетчером отсутствует, но приборы не фиксируют отказ.

Факт пятый: тоннель повторяется.

Пятый факт не годился для доклада. Его нельзя было произнести в эфир, даже если бы эфир работал. «Тоннель повторяется» — так говорят не машинисты, а люди после бессонной ночи. Но факт от этого не переставал быть фактом.

В пассажирский салон он решил пока не выходить на связь. Лишняя тревога в вагоне могла стать опаснее самой неисправности. Сорок три человека, вечер, непонятный перегон, отсутствие объяснения. Достаточно одному крикнуть «мы застряли», и спокойная задержка превращается в давку у дверей.

Он потянулся к журналу, чтобы отметить время, и замер.

Служебные часы показывали 21:47.

Он смотрел на них несколько секунд, потом перевёл взгляд на резервные. Те тоже показывали 21:47. Не мигали, не сбросились, не погасли. Просто остановились. Секундная стрелка застыла на отметке так уверенно, будто всегда была частью циферблата.

— Так, — тихо сказал Кузнецов. — Вот это уже разговор.

Он достал личный телефон. Сеть отсутствовала, что в тоннеле было ожидаемо. Время на экране — 21:51. Через секунду — 21:48. Потом экран моргнул и показал 22:03.

Кузнецов выключил его и убрал в карман.