Викрам Сет – Достойный жених. Книга 2 (страница 99)
– Но вы ж понимаете, что для вас это досрочное повышение, да? – спросил секретарь. – Вам грех жаловаться.
– Да, сэр, – вздохнул Лахири.
Незаметная должность заместителя секретаря в Министерстве горного дела действительно котировалась выше, чем пост главы подокружной администрации, хотя последний предоставлял бóльшую свободу действий и жизнь на природе. Обычным порядком Лахири пересадили бы за канцелярский стол в Брахмпуре не раньше чем через полгода.
– Ну так в чем же дело?
– Я… я хотел спросить вас, сэр, если можно: вы не пытались убедить главного министра не избавляться от меня?
– Лахири, вы неправильно представляете это себе. Никто от вас не избавляется и не собирается этого делать. Перед вами открывается блестящая карьера. Могу сказать вам, не вдаваясь в детали, что, получив от главного министра распоряжение относительно вас – которое, между прочим, действительно удивило меня, – я сразу запросил ваше досье. У вас отличный послужной список, сплошные плюсы и лишь один минус, полученный во время празднования дня рождения Махатмы Ганди в прошлом году. Похоже, главный министр не одобрил решения, принятого вами в связи с произошедшим тогда инцидентом. А поскольку приближается следующий день рождения Ганди, то, я думаю, он вспомнил о прошлогоднем случае и решил, что ваше присутствие в Рудхии может спровоцировать беспорядки. Для вас же поработать какое-то время в Брахмпуре в начале карьеры будет совсем не бесполезно, – благодушно заверил секретарь молодого человека. – Отслужив хотя бы треть своего стажа в столице штата, вы получите представление о том, что происходит в лабиринтах власти. Единственное, о чем хочу предупредить вас, – продолжил он помрачневшим тоном, – постарайтесь не светиться слишком часто в баре клуба «Сабзипор». Шарма – верный последователь Ганди, и ему не нравится, когда люди пьют. Если в какой-нибудь вечер до него доходит слух, что я в клубе, он тут же вызывает меня и допоздна загружает какой-нибудь якобы срочной работой.
Инцидент, о котором говорил главный секретарь, произошел в предыдущем году в районе Рудхии, где проживали железнодорожники. Несколько молодых англоиндийцев, сыновей железнодорожных служащих, разбили витрину с портретом Махатмы Ганди и изуродовали портрет. Это вызвало всеобщее возмущение, парней арестовали, избили в полиции и доставили к Лахири, совмещавшему административные функции с правовыми. Джха вопил, что им надо предъявить обвинение в подстрекательстве к мятежу или, по крайней мере, в оскорблении религиозных чувств верующих. Сандип, однако, понимал, что парням просто хотелось похулиганить, они ничего криминального не замышляли и не отдавали себе отчета в возможных последствиях их действий. Подождав, пока парни не протрезвеют, он устроил им серьезную головомойку, заставил публично извиниться и, предупредив на будущее, отпустил восвояси. Его резюме по поводу выдвинутых против них обвинений было кратким:
Данный проступок молодых людей нельзя считать подстрекательством к мятежу. Мы чтим память Гандиджи, но он не был верховным правителем. Не был он и главой какой-либо церкви, так что обвинение в оскорблении религиозных чувств также не имеет под собой оснований. Что касается нанесения материального ущерба, то стоимость разбитой витрины и изуродованного портрета не превышает восьми анн, а
Сандипу уже давно хотелось употребить где-нибудь это латинское выражение, и тут ему представилась идеальная возможность. Вред, причиненный молодыми людьми, был незначительным – по крайней мере, в материальном отношении. Однако ему пришлось поплатиться за это маленькое лингвистическое увлечение. Главный министр был отнюдь не в восторге и велел предыдущему главному секретарю поставить минус в личном деле Сандипа. «Представители правительства рассмотрели принятое господином Лахири решение относительно происшедших недавно беспорядков в Рудхии. Правительство с сожалением отмечает, что он предпочел проявить свои либеральные наклонности в ущерб своему долгу поддерживать закон и порядок».
– Но что бы вы сделали на моем месте, сэр? – спросил Сандип. – Нет такого положения в уголовном кодексе, на основании которого я мог бы отрубить им головы, даже если бы мне этого хотелось.
– Я не могу вдаваться во все подробности, – ответил секретарь, не желавший критиковать действия своего предшественника. – Возможно, в вашем деле действительно сыграли роль недавние трения с Джхой, а не прошлогодний инцидент. Я понимаю, вы считаете, что я должен был вступиться за вас. Я и вступился, проследив за тем, чтобы вас не просто выгнали на улицу, а перевели с повышением сюда. Это все, что я мог сделать. Я знаю, когда можно поспорить с главным министром, а когда это не имеет смысла. Он, надо отдать ему должное, прекрасный руководитель и ценит способных сотрудников. Когда-нибудь, достигнув положения вроде моего – а это при ваших способностях вполне вероятно, – вы измените свое мнение о нем. Как насчет того, чтобы опрокинуть по стопке?
Сандип согласился на виски. Главный секретарь ударился в воспоминания – обстоятельные и несколько утомительные для слушателя:
– Проблемы начались еще в тридцать седьмом году, когда провинциальным политикам дали власть. Шарма был избран премьер-министром охраняемой провинции, как это тогда называлось, – наш штат принадлежал к этой категории. Очень скоро мне стало ясно, что служащие получают повышение и назначаются на те или иные должности не в соответствии с их достоинствами, а совсем из других соображений. Раньше существовала четкая иерархия: вице-король – губернаторы – комиссары – окружные магистраты, и все шло своим чередом. А когда избиратели добрались до всех ступеней власти, за исключением самых высоких, тут и началось. Продвижение «своих» людей, политическая поддержка кандидатов, агитация, махинации, подкуп народных избранников и все такое прочее. Исполнять свои обязанности тем не менее надо было, но видеть все это было противно. В крикете некоторые игроки могут набрать шесть очков, даже если мяч коснулся земли в пределах площадки. А других выбивают из игры и в том случае, если мяч оказывается за ее границами. Ну, вы понимаете, что я имею в виду. Тандон, кстати, пытался вывести Неру из игры в соответствии с правилами, которые он сам придумал для внутреннего употребления в Конгрессе, – он отлично играл в крикет, когда учился в Аллахабадском университете, – вы знали об этом? И потом он, кажется, возглавлял команду Учебного центра Мьюира. Теперь он отрастил бороду и разгуливает повсюду босиком, словно риши из «Махабхараты», но когда-то он увлекался крикетом, и это многое объясняет. Еще по одной?
– Спасибо, мне не надо.
– И не забывайте, что он был спикером Законодательного собрания в Уттар-Прадеш. Все строго по правилам, никаких отклонений. Я всегда говорил, что без нас, государственных чиновников, не было бы никакой дисциплины. Рим горит, а политики занимаются всякими пустяками и действуют не слишком слаженно. Жизнь продолжается благодаря нашим усилиям. Мы создаем надежный каркас, и так далее. Но для этого приходится шевелиться. Мне немного осталось до пенсии, и я не жалею о том, что делал. Надеюсь, вам понравится новая работа, Лахири. Осваивайте горное дело. Держите меня в курсе ваших занятий.
– Благодарю вас, сэр, – сказал Лахири, поднимаясь. Вид у него был безрадостный. Его посвятили в секреты государственной службы. Неужели он станет вот таким же? Этот взгляд в открывавшееся перед ним будущее приводил его в смятение и даже отвращал.
– Утром приходил Шармаджи, хотел с тобой поговорить, – сообщила мужу госпожа Махеш Капур, когда он вернулся в Прем-Нивас.
– Сам приходил?
– Да.
– И что он сказал?
– Ну что он мог сказать
Махеш раздраженно щелкнул языком.
– Ладно, я схожу к нему.
То, что главный министр сам явился к нему домой, не могло быть просто вежливым жестом, а означало нечто большее, и Махеш Капур догадывался, что́ именно Шарма хотел обсудить. Уже по всей стране говорили о кризисе в партии Конгресс, и выход Неру из всех партийных органов служил его подтверждением.
Договорившись с Шармой по телефону, Махеш Капур направился к нему. Хотя он покинул ряды Конгресса, он продолжал носить фирменную белую шапочку, ставшую неотделимой частью его облика. Главный министр сидел в белом плетеном кресле в саду. При появлении Махеша Капура он встал, приветствуя гостя. Вопреки ожиданиям Махеша, вид у него был вовсе не усталый. День стоял жаркий, и Шарма обмахивался газетой, заголовки которой вещали о попытках урезонить Неру. Он предложил бывшему коллеге стул и чашку чая.
– Ни к чему ходить вокруг да около, Капур-сахиб, – сказал главный министр. – Я хочу, чтобы вы помогли мне убедить Неру вернуться в Конгресс.
– Но он же не выходил из него, – отозвался Махеш Капур с улыбкой, понимая, что Шарма думает на два шага вперед.
– Ну да, я имею в виду активное участие в работе Конгресса.
– Я разделяю ваше беспокойство о будущем Конгресса, Шармаджи, – сказал Махеш Капур. – Но что я могу сделать? Я больше не член партии, как и многие мои друзья и коллеги.
– ИНК – ваш настоящий дом, – произнес Шарма чуть печально; голова его начала слегка трястись. – Вы отдавали ему всего себя, посвятили ему лучшие годы жизни. И даже сейчас вы занимаете то же место в Законодательном собрании, что и прежде. Пусть даже появилась альтернатива – НРКП или какая-нибудь другая партия, – я приветствую ее и по-прежнему считаю ее членов моими коллегами. Но у вас там много идеалистов, а трезвомыслящие политики остались в основном со мной.