Викрам Сет – Достойный жених. Книга 2 (страница 180)

– Отвечай скорее!

– Я же там не была, их заметила эта девушка, Пурнима – ты ее, наверное, не знаешь, она из Патны, учится на историческом. Она сидела за несколько столиков от них, да и свет там, как водится, приглушенный, так что…

– Но в чем она была? Я имею в виду – та женщина, не твоя Пурнима.

– Малати, да что такое? Прошло несколько недель…

– В чем она была? – с отчаянной настойчивостью добивалась Малати.

– В зеленом сари. Подожди, я постараюсь вспомнить, а то, боюсь, ты меня убьешь. Ну да, Пурнима сказала, что на женщине было зеленое сари и куча изумрудов. Высокая блондинка. Вот и все, что она сказала.

– О, что я наделала! – причитала Малати. – Бедный парень! Какая ужасная ошибка! Что я наделала!

– Малати, танпуру надо держать бережно, обеими руками, – сказал Маджид Хан. – Это же не котенок. Что с вами?

– Что с тобой? – спросила Лата, когда Малати ворвалась в ее комнату.

– Он был тогда со мной!

– Кто?

– Кабир. Тогда, в «Рыжем лисе» – ну, то есть в «Голубом Дунае».

Лата, захлестнутая ревностью, воззрилась на Малати буквально как чудище с зелеными глазами[231].

– Нет! Я не верю. Только не ты!

Лата воскликнула это с таким ожесточением, что Малати отпрянула, испугавшись, что подруга на нее набросится.

– Я не имею в виду, что у нас было свидание! Я хочу сказать, что он не встречался с какой-либо другой девушкой. Мне назвали не то кафе. Я должна была разузнать все как следует. Извини, что не сделала этого. Представляю, что ты, наверное, чувствовала, – и все это из-за меня. Так что, пожалуйста, не вини ни в чем ни его, ни саму себя.

Лата минуту-другую молчала. Малати ожидала, что она разразится слезами – с облегчением или с огорчением, – но Лата не стала плакать.

– Я не собираюсь никого винить, – сказала она. – Но и ты себя не вини.

– Ну как же? Парень был абсолютно искренен, а я…

– Не вини, не вини. Не за что. Я, естественно, рада, что Кабир говорил искренне, – не могу выразить, как рада, но… В результате всех этих переживаний, Малу, я кое-что поняла – о себе и о своих чувствах… можно сказать, о странности своих чувств к нему.

Ее голос, казалось, доносился с некой пустынной земли между надеждой и отчаянием.

Профессор Мишра был огорчен тем, что ему не удалось уговорить Прана забрать заявление об участии в конкурсе на звание доцента и отказаться от безрассудных планов пересмотра учебной программы, но, с другой стороны, его радовали затруднения, возникшие перед отцом Прана. Пресса дружно критиковала противников Махеша Капура за их нечестные методы борьбы, но большинство комментаторов сходились на том, что министр почти наверняка проиграл выборы. Профессор Мишра живо интересовался политикой, и почти все его информаторы соглашались: он может действовать, не боясь того, что отец Прана будет в силах исправить какую-либо несправедливость, допущенную в адрес его сына, или как-то отомстить.

Приятно было и то, что к моменту заседания квалификационной комиссии это должно было стать непреложным фактом: подсчет голосов в избирательном округе Капура был намечен на шестое февраля, а заседание комиссии – на седьмое. Профессор будет знать наверняка, может ли он спокойно убрать с дороги молодого преподавателя, нарушавшего налаженную рутину управления кафедрой.

В то же время одним из кандидатов на звание, и не худшим из них, был племянник главного министра, и профессор Мишра мог снискать расположение С. С. Шармы, если бы помог его родичу добиться успеха. И тогда в случае открытия вакансий в каком-нибудь правительственном комитете – по образованию, например, хотя и не обязательно в нем, – кандидатура профессора О. П. Мишры, который уйдет к тому времени на пенсию, не вызовет, хотелось бы надеяться, особых возражений у властей предержащих.

Правда, существовала вероятность, что С. С. Шарму переведут в Дели. Говорили даже, что Неру не просто предложил ему перейти в его кабинет, а потребовал этого. Однако Мишра сомневался, что даже Неру удастся выманить такого ловкого политика, как Шарма, из его уютного гнездышка. Но если он все-таки займет одно из министерских кресел в Дели, поощрения можно ожидать и оттуда, а не только от брахмпурского Секретариата.

Но что, если Шарма уйдет, а его место займет Махеш Капур? Такая жуткая перспектива представлялась профессору маловероятной. Все говорило против этого: скандал с сыном Капура, потеря жены, ослабление его политического влияния после неизбежного проигрыша на выборах. Да, он нравился Неру, и его законопроект об отмене системы заминдари произвел большое впечатление на премьер-министра, но Неру не был диктатором, и члены партии Конгресс, вошедшие в Законодательное собрание Пурва-Прадеш, выберут главного министра по своему вкусу.

Было предельно ясно, что Конгресс останется великой амбициозной партией, раздираемой фракционностью и продолжающей управлять государством. Используя популярность Джавахарлала Неру, Конгресс громил соперников в предвыборной борьбе по всей стране. Фактически он набрал меньше половины голосов всех избирателей, но оппозиция была так раздроблена и плохо организована, что, судя по первым результатам голосования, он должен был завоевать простым большинством голосов три четверти мест в парламенте и две трети в законодательных органах штатов.

Итак, Махеш Капур проиграл по личным причинам и из-за чрезвычайных обстоятельств в семье и в избирательном округе, где кандидатура его соперника была выдвинута человеком, пользующимся всеобщим уважением. Все это вряд ли будет способствовать популярности Махеша Капура после выборов, думал профессор Мишра. Он будет выделяться в партии Конгресс как неудачник на фоне победителей. А в политике сочувствие проигравшим ничего не стоит. Так что профессор от всей души надеялся, что с Махешем Капуром как влиятельной фигурой будет покончено, а его сын, выскочка и поклонник Джойса, не дающий Мишре покоя, поймет наконец, что на факультете у него не больше перспектив, чем у его братца в приличном обществе.

И все же профессор Мишра немного побаивался, как бы что-нибудь не нарушило его планов. В классификационную комиссию входили пять человек: он сам (как заведующий кафедрой), проректор университета (возглавлявший комиссию), выбранный проректором ученый (на этот раз заслуженный, но кроткий профессор истории, ушедший на пенсию) и два специалиста со стороны из списка, утвержденного ученым советом. Мишра сам выбрал два имени после тщательного изучения списка, и проректор одобрил их, не глядя. «Вы знаете, что делаете», – сказал он профессору. Их интересы совпадали.

Двумя приглашенными специалистами, прибывавшими в Брахмпур с разных сторон, были профессор Джайкумар и доктор Ила Чаттопадхьяй. Профессор жил в Мадрасе, специализировался по Шелли и, в отличие от страстного и беспокойного поэта-бунтаря, обладал мягкими манерами и твердо верил в незыблемость мироздания, а также не видел каких-либо внутрикорпоративных разногласий. В тот день, когда у Прана случился приступ во время лекции, Мишра как раз знакомил профессора Джайкумара со своей кафедрой.

С доктором Илой Чаттопадхьяй не должно было возникнуть никаких проблем, в свое время она была обязана профессору Мишре должностью доцента. Он был членом комиссии, когда этот вопрос решался несколько лет назад, и затем при всяком удобном случае напоминал ей, что сыграл в ее избрании большую роль. Он усердно превозносил ее работу о Донне елейным тоном и был уверен, что она не будет ставить ему палки в колеса. Когда она прибыла в Брахмпур, Мишра встретил ее на вокзале и сопроводил в университетскую гостиницу.

По пути он старался направить разговор на работу завтрашней комиссии, но Ила Чаттопадхьяй разочаровала его, отказавшись обсуждать кандидатуры заранее.

– Давайте сперва все-таки с ними побеседуем, – сказала она.

– Конечно, конечно, дорогая леди, я целиком «за». Но я полагал, вы захотите узнать кое-какие детали заранее, ознакомиться, так сказать, с контекстом… Ага, вот мы и прибыли.

– Я ужасно устала, – сказала доктор Ила Чаттопадхьяй. – Какая кошмарная дыра! – добавила она, озираясь.

Казалось бы, человеку, привыкшему бывать в подобных местах, номер не должен был показаться таким уж кошмарным, но профессор Мишра был вынужден согласиться – да, мол, выглядит действительно удручающе. Университетская гостиница представляла собой ряд полутемных комнат, выходящих в общий коридор. Пол вместо ковров устилали циновки из волокон кокосовой пальмы; столики были такими низкими, что на них невозможно было писать. В номере стояли кровать и два стула, имелось несколько неисправных ламп и умывальник с краном, щедро изливавшим воду, когда его закрывали, и подававшим ее гораздо более скупо при открытии. Зато – очевидно, в виде компенсации за неудобства – вся комната была в пыльных кружевах: они занавешивали окна, накрывали абажуры и свисали со спинок стульев.

– Мы с госпожой Мишрой были бы счастливы, если бы вы пришли к нам на обед, – пробормотал профессор. – Здешние обеды можно назвать в лучшем случае более или менее приемлемыми.

– Я уже ела, – ответила Ила Чаттопадхьяй, энергично мотая головой. – А сейчас я действительно слишком измочалена для этого. Я немедленно приму аспирин и завалюсь в постель. А на эту вашу несчастную комиссию я завтра приду, не беспокойтесь.