Викрам Сет – Достойный жених. Книга 2 (страница 122)
И вот наконец появились Рама, Сита в желтом сари и улыбающийся Лакшман с колчаном блестящих стрел.
Глаза зрителей наполнились слезами радости, они начали забрасывать героев эпоса цветами. Дети соскочили с возвышений и присоединились к процессии, выкрикивая: «Джай Сиярам!» и «Рамчандраджи ки джай!», осыпая их розовыми лепестками и обрызгивая водой из Ганга. Барабанщики принялись лупить в свои барабаны с еще бо́льшим остервенением.
Махеш Капур в раздражении схватил жену за руку и оттащил ее в сторону.
– Мы уходим, – прокричал он ей в ухо. – Ты меня слышишь? С меня хватит… Вина, мы с матерью уходим.
Госпожа Капур посмотрела на мужа в изумлении, не веря своим ушам. Когда она поняла, что он не шутит и лишает ее такого момента, глаза ее наполнились слезами. Однажды давно ей довелось увидеть Бхарат-Милап в Нати-Имли в Варанаси, и представление запало ей в душу. Необыкновенно трогательная сцена, когда два брата, остававшиеся в Айодхье, бросаются к ногам двух братьев, вернувшихся из многолетнего изгнания, и истовое благочестие в глазах толпы – по меньшей мере лакха зрителей – все это сразу пришло на ум. Всякий раз, наблюдая Бхарат-Милап в Брахмпуре, она сравнивала его с тем давним представлением, удивительно изящным и чарующим. Как просто все тогда было разыграно – и как чудесно. И дело было не только в нежной встрече надолго разлученных братьев, но и в том, что это было начало Рама-Раджьи, царствования Рамы, при котором, в отличие от нынешнего ничтожного времени, погрязшего во вражде и насилии, весь мир покоился на четырех столпах религии: истине, чистоте, благородстве и милости.
Ей пришли на память строки Тулсидаса, которые она знала наизусть:
– Давай хотя бы дождемся момента, когда процессия дойдет до Айодхьи, – взмолилась госпожа Капур.
– Оставайся, если хочешь, а я пошел, – бросил ее супруг, и она, поникнув, двинулась за ним. Но при этом решила, что на следующий день не будет звать его на коронацию Рамы, а пойдет одна. Без его капризов и команд она посмотрит представление с начала до конца. Ее не лишат зрелища, которого просит ее душа.
Между тем процессия продолжала пробираться улочками Мисри-Манди и соседних районов. Лакшман наступил на одну из перегоревших лампочек от «Джавахарлал лайт хауса» и вскрикнул от боли. Воды в непосредственной близости не оказалось, и Рама подобрал валявшиеся на их пути лепестки роз и раскрошил их на рану. Зрители умилились этому проявлению братской заботы, а процессия пошла дальше. Ответственный за фейерверк запустил несколько ракет, взмывших в воздух и рассыпавшихся в небе зелеными хризантемами. Это, видимо, напомнило Хануману, как он сам занимался поджигательством в Ланке, и он рванул вперед, размахивая хвостом, а за ним с воплями устремилась и вся обезьянья толпа, достигнув сцены с ноготками гораздо раньше трех главных героев. Хануман был сегодня заметно румянее, веселее и даже толще, чем накануне; он вскочил на сцену, попрыгал на ней и соскочил обратно. Бхарат, ожидавший братьев в переулке на некотором удалении от сцены с другой стороны, понял, что они приближаются к реке Сарью и Айодхье, и двинулся навстречу им.
Неожиданно процессия Рамы остановилась, и послышалась дробь других барабанов, сопровождавшаяся криками скорби и душераздирающими причитаниями. Группа мусульман, человек двадцать с тазией, направлявшаяся к имамбаре, пыталась прорваться сквозь процессию Рамы. Некоторые просто били себя в грудь, оплакивая имама Хусейна, другие же нещадно хлестали себя цепями или плетьми, к которым были прикреплены маленькие ножи и бритвенные лезвия. Они шли с опозданием на полтора часа, так как не прибыли вовремя барабанщики, потом они долго разбирались из-за этого с другими группами, несшими тазии, и теперь отчаянно стремились поскорее добраться до места назначения. Наступал девятый вечер Мухаррама. Вдали они уже различали шпиль имамбары, освещенный цепочкой лампочек. По их щекам текли слезы, они стремились вперед, крича:
– Йа Хасан! Йа Хусейн! Йа Хасан! Йа Хусейн! Хасан! Хусейн! Хасан! Хусейн!
– Бхаскар, – обратилась Вина к сыну, схватившему ее за руку – Иди домой. Немедленно. Где дади?
– Но я не хочу. Я хочу посмотреть…
Она резко ударила его по щеке. Бхаскар посмотрел на нее в полном недоумении и, заплакав, убежал.
Кедарнат между тем направился поговорить с полицейскими, сопровождавшими процессию с тазией. Вина догнала его, не заботясь о том, что подумают соседи, схватила его за руку и сказала:
– Пошли домой.
– Но тут непорядок. Надо разобраться…
– Бхаскар плохо себя почувствовал.
Чувство долга тянуло Кедарната в противоположных направлениях. Наконец он согласно кивнул. Двое полицейских из мусульманской процессии хотели было проложить для нее путь в толпе, но жители Мисри-Манди, а в этот день и самой Айодхьи, очень долго жаждавшие увидеть Раму, не могли вынести вмешательства.
Полицейские поняли, что, если час назад они могли бы провести свою процессию сквозь толпу, теперь это было опасно. Они стали уговаривать людей с тазией отойти немного назад и изменить маршрут или остановиться и подождать, но это было бесполезно. Мусульмане исступленно рвались вперед сквозь ликующую толпу, празднующую возвращение Рамы.
Это варварское вторжение бешеных плакальщиков, испортившее радость по поводу возвращения шри Рамачандраджи домой, к братьям и своему народу, невозможно было терпеть спокойно. Обезьяны, весело прыгавшие вокруг, стали сердито бросать в тазию цветы и с угрожающими криками окружили незваных гостей, пытавшихся пересечь улицу перед Рамой, Ситой и Лакшманом.
Актер, исполнявший роль Рамы, шагнул к ним, желая остановить и успокоить.
Навстречу ему метнулась цепь, он зашатался и опустился, кривясь от боли, на ступеньки ближайшего магазина. На его темно-синей коже выступило и стало расплываться красное пятно.
Толпа взорвалась. На их глазах ранили не столько молодого актера, сколько самого бога. То, что не удалось Раване, осуществили эти кровожадные мусульмане.
Разъяренный видом раненого Рамы, инженер по фейерверкам выхватил бамбуковую латхи у одного из организаторов шествия и кинулся в атаку на процессию с тазией, а за ним устремились и другие. В считаные секунды ажурное изделие из стекла, слюды и бумаги, потребовавшее нескольких недель терпеливого труда, было разбито и лежало на земле в обломках, которые тут же были подожжены петардами, а обезумевшая толпа растоптала обугленные остатки. Защитники тазии в ужасе от этого кощунства кинулись с ножами и цепями на кафиров, возникших, словно обезьяны, в канун великого мученичества и осквернивших священную гробницу. При виде раздавленной и обугленной тазии носильщики ее рассвирепели.
И теми и другими овладела безумная страсть к убийству; о собственных возможных мучениях и смерти никто не думал. Единственное желание было – защитить самое дорогое, что они имели, уничтожить возникшее перед ними зло. Одни сражались в воображении вместе с героями Кербелы, другие, как в Рама-Раджью, хотели очистить мир от жестоких варваров, убивающих коров и оскорбляющих Бога.
– Смерть пакистанским выродкам!
– Йа Хасан! Йа Хусейн! – Это звучало уже как боевой клич.
С криками боли и ужаса стали вскоре смешиваться лозунги времен Раздела: «Аллаху Акбар» и «Хар хар Махадева». Из ближайших домов притащили ножи, копья, топоры и дубинки, и мусульмане с индусами стали рубить друг друга по рукам и ногам, лицам и глазам, по горлу и по животу. Одного из двух полицейских ранили в спину, другой спасся бегством. Но район был индусский, и после нескольких страшных минут взаимного истребления мусульмане бежали в узкие и незнакомые им боковые переулки. Некоторых из них догнали и убили, другие скрылись в той стороне, откуда пришли, третьи отправились кружным путем до имамбары, ориентируясь на ее подсвеченный шпиль. Имамбара представлялась им святилищем, где они зайдут защиту у людей одной с ними веры, которые поймут чувства страха, горя и ненависти, пережитые ими при виде гибели друзей и родных, и вдохновятся на ответные действия.
Вскоре толпы мусульман по всему Брахмпуру стали убивать попавшихся им на глаза индусов и поджигать их дома. А в Мисри-Манди у стены храма лежали трупы трех барабанщиков-мусульман, нанятых индусами на время Бхарат-Милапа. Они даже не были шиитами, и судьба тазии волновала их не больше, чем божественная сущность Рамы. Их барабаны были смяты в лепешку, их головы были отрублены, тела облиты керосином и подожжены – и все это, разумеется, во славу истинного Бога.
Ман и Фироз неторопливо шли по темной улочке Катра-Маст, направляясь в сторону Мисри-Манди. Неожиданно Ман остановился, услышав впереди совсем не тот шум, которого он ожидал. Эти звуки не могли принадлежать ни процессии с тазией – да и время для таких процессий было слишком позднее, – ни празднеству Бхарат-Милап. Барабанного боя не было слышно; вместо возгласов «Хассан! Хусейн!» или «Джай Сиярам!» раздавались только невнятное угрожающее ворчание толпы и отдельные крики гнева или боли, а также агрессивный клич «Хар хар Махадева», который накануне звучал бы совершенно естественно, а в этот день означал нечто ужасное.