Викрам Сет – Достойный жених. Книга 1 (страница 46)

– Как пожелает…

– Нет, – оборвал его Кабир. – Давайте назначим точную цену. Я всегда только так договариваюсь с лодочниками.

– Хорошо, тогда сколько вас устроит?

– Одна рупия четыре анны.

– Отлично.

Кабир забрался на борт и протянул Лате руку. Уверенной хваткой он втянул ее в лодку. Лицо у нее раскраснелось от счастья. Он не выпускал ее руку ни на секунду. Затем, чувствуя, что она вот-вот отодвинется, он ее все же отпустил.

На реке все еще стоял легкий туман. Кабир и Лата сели лицом к лодочнику, налегавшему на весла. Они уже на добрых двести ярдов отдалились от дхоби-гхата, но шлепки мокрой одеждой по камню пусть и слегка, но все еще доносились до них. Очертания берега исчезли в тумане.

– Ах, как хорошо, – сказал Кабир. – Как чудесно находиться здесь, на реке, посреди тумана – в это время года такое случается довольно редко. Это напомнило мне, как мы однажды отдыхали в Симле. Все проблемы мира были так далеки. Словно мы совершенно другая семья.

– Ты каждое лето отдыхаешь в горах? – спросила Лата. Хоть она и получила образование в монастыре Святой Софии в Массури, о том, чтобы позволить себе снять дом в горах, когда хочется, не могло быть и речи.

– Ох, да, – сказал Кабир. – Мой отец на этом настаивает. Обычно мы останавливаемся на разных горных стоянках каждый год – Альмора, Найнитал, Раникхет, Массури, Симла и даже Дарджилинг. Он говорит, что свежий воздух «прочищает мозги», что бы это ни значило. Однажды, когда мы спустились с холмов, он сказал, что, подобно Заратустре, получил за эти шесть недель достаточно математических озарений и что это был последний раз. Но, разумеется, в следующем году мы, как обычно, отправились в горы.

– А ты? – спросила Лата. – Что насчет тебя?

– А что насчет меня? – уточнил Кабир. Казалось, его беспокоили какие-то воспоминания.

– Тебе нравится в горах? В этом году вы поедете как обычно?

– Не знаю, как в этом году, – сказал Кабир. – Мне там нравится. Это как плавание.

– Плавание? – спросила Лата, проводя рукой по воде.

Внезапно Кабира озарила мысль. Он обратился к лодочнику:

– Сколько ты берешь с местных жителей, отвозя их от окрестностей дхоби-гхата до Барсат-Махала?

– Четыре анны с головы, – ответил лодочник.

– Что ж, – сказал Кабир, – мы должны уплатить тебе рупию, особенно учитывая, что большая часть пути идет вниз по течению. А я плачу тебе рупию и четыре анны. Так что все справедливо.

– Я не жалуюсь, – удивился лодочник.

Туман рассеялся, и теперь перед ними на берегу реки стояло величественное серое здание форта Брахмпура с простирающейся перед ним широкой песчаной отмелью. Рядом, ведя к отмели, возвышался огромный земляной вал, а над ним росло большое красное дерево, листья которого дрожали на утреннем ветерке.

– Что ты имел в виду под «плаванием»? – спросила Лата.

– Ах да, – вспомнил Кабир. – Я имел в виду, что ты погружаешься в совершенно иную стихию. Все твои движения отличаются. Помню, когда я однажды катался на тобоггане в Гульмарге, мне казалось, что ничего вокруг не существует. Все, что существовало, – это чистый воздух, высокие сугробы и быстрое движение. Плоские, унылые равнины заставляют возвращаться к мыслям о себе. Кроме, пожалуй, таких моментов, как сейчас на реке.

– Как музыка? – спросила девушка. Этот вопрос она задала не только Кабиру, но и самой себе.

– Ммм, да, думаю, что в каком-то смысле да, – задумчиво сказал Кабир. – Нет, не совсем так, – решил он. Он думал об изменении духа, происходящем при смене вида физической активности.

– Но, – возразила Лата, следуя собственным мыслям, – музыка действительно помогает мне. Простое бренчание танпуры, даже если я не пою ни одной ноты, погружает меня в транс. Иногда я сижу так минут пятнадцать, прежде чем прийти в себя. В трудные минуты для меня это – первое средство. И когда я думаю о том, что петь я начала только в прошлом году, поддавшись влиянию Малати, то понимаю, насколько мне повезло. Знаешь, моя мать настолько не музыкальна, что, когда я была маленькой и она начинала петь мне колыбельные, я умоляла ее перестать и позволить айе петь их вместо нее.

Кабир улыбнулся. Он обнял ее за плечи, и, вместо того чтобы возразить, она позволила этому объятию длиться. Казалось, именно так все и должно быть.

– Почему ты молчишь? – спросила она.

– Я просто надеялся, что ты продолжишь говорить. Так необычно слышать, как ты рассказываешь о себе. Иногда мне кажется, что я совершенно ничего о тебе не знаю. Кто эта Малати, например?

– Ничего? – спросила Лата, вспомнив обрывок их с Малати разговора. – Даже после всех проведенных тобой расследований?

– Да, – сказал Кабир. – Расскажи мне о себе.

– Это очень пространная просьба. Скажи конкретнее, с чего мне начать?

– Ох, с чего угодно! Начни с начала, продолжай, пока не доберешься до конца и не остановишься.

– Ну, – сказала Лата, – время еще раннее, до завтрака далеко, так что тебе стоит услышать как минимум шесть невозможностей[170].

– Хорошо, – ответил Кабир, смеясь.

– Только вот в моей жизни, вероятно, нет шести невозможностей, она довольно скучная.

– Начни с семьи, – сказал Кабир.

Лата заговорила о своей семье – об отце, всеми любимом, который, казалось, даже сейчас оберегал ее, не в последнюю очередь посредством серого свитера, о ее матери, ее «Гите», «фонтанах слез» и застенчивой разговорчивости, Аруне, Минакши, Апарне и Варуне, живущих в Калькутте, и, конечно же, о Савите, Пране и их будущем ребенке. Она рассказывала легко, даже чуть придвинулась поближе к Кабиру. Как ни странно, при всей своей недоверчивости, она нисколько не сомневалась в его нежных чувствах.

Форт и берег остались позади, и кремационный гхат, и проблески храмов Старого Брахмпура, и минареты мечети Аламгири. Теперь, когда они мягко обогнули пологий берег реки, за поворотом показалось изящное белое строение Барсат-Махала, сперва под углом, а затем постепенно оно предстало перед ними во всей красе.

Вода была непрозрачной, но вполне спокойной, и ее поверхность напоминала мутное стекло. Лодочник мощными гребками вывел лодку на середину реки. Затем он установил ее прямо по центру – в соответствии с вертикальной осью симметрии Барсат-Махала – и погрузил длинный шест, взятый ранее на другом берегу, глубоко в реку. Шест воткнулся в илистое дно, и лодка застыла на месте.

– А теперь сядьте и посмотрите пять минут, – сказал лодочник. – Этого зрелища вы никогда не забудете.

И зрелище действительно было незабываемое. Для каждого из них. Барсат-Махал, место государственной мудрости и интриг, любви и распутных удовольствий, славы и медленного разложения, преобразовался в нечто абстрактное и безупречное в своей красоте. Его высокие чистые стены вздымались, его отражение в воде было практически идеальным, почти без единой рябинки. Они находились на участке реки, куда даже звуки старого города едва долетали.

На несколько минут они погрузились в полное молчание.

Чуть погодя лодочник вытащил шест из густого ила на дне реки и повел лодку против течения мимо Барсат-Махала. Река слегка сужалась в этом месте из-за песчаной косы на противоположном берегу, взрезающей реку чуть ли не до середины. Стали видны трубы обувной фабрики, кожевенного завода и мукомольни. Кабир потянулся и зевнул, отпустив ненадолго плечи Латы.

– Теперь я развернусь, и мы проплывем мимо него, – сказал лодочник. Кабир кивнул. – Отсюда начинается легкая часть пути для меня, – продолжил лодочник, развернул лодку и пустил ее вниз по течению, изредка направляя веслом. – Столько самоубийц бросается оттуда, – заметил он, указывая на крутой обрыв, с которого гляделся в зеркало реки Барсат-Махал. – Вот и на той неделе кто-то прыгнул. Чем жарче становится, тем больше народа сходит с ума. Безумцы, безумцы. – Он обвел широким жестом берег. Конечно, с его точки зрения, те, кто все время проводит на суше, никак не могут полностью оставаться в своем уме.

Когда они снова миновали Барсат-Махал, Кабир вынул из кармана маленькую брошюру, озаглавленную «Бриллиантовый путеводитель по Брахмпуру», и вслух прочел для Латы следующее:

Несмотря на то что Фатима Джан была только третьей женой наваба Кхушвакта, именно для нее он возвел величественное здание Барсат-Махала. Ее женственность, красота, добросердечность и остроумие возымели такую власть над навабом Кхушвактом, что вскоре его привязанность всецело перешла к новой невесте. Страстная любовь сделала их неразлучными во дворцах и при дворе. Для нее он построил Барсат-Махал – чудо мраморной филиграни, чтобы жить там с ней и наслаждаться друг другом. Однажды она сопровождала его в походе. В это самое время она родила сына – очень хилого и больного, – и, к несчастью, ее саму поразил какой-то недуг, и она в отчаянии посмотрела на своего господина. Это потрясло наваба до глубины души. Душа его переполнилась горем, и лик его стал бледен как полотно… Увы! На двадцать третий день месяца апреля тысяча семьсот тридцать пятого года прекрасные глаза Фатимы Джан, коей было всего тридцать три года, закрылись навечно – она скончалась на руках своего безутешного возлюбленного…

– Неужто все это правда? – спросила Лата и засмеялась.

– До последнего слова, – сказал Кабир. – Доверься своему историку.

Он продолжил чтение:

Наваб Кхушвакт был настолько безутешен, что разум его помутился и он даже приготовился убить себя, но, конечно же, не смог этого сделать. Долгое время он не мог забыть ее, как ни старался. Каждую пятницу он пешком приходил к могиле своей главной любви и самолично читал Фатиху[171] на месте последнего упокоения ее праха.