Викрам Сет – Достойный жених. Книга 1 (страница 163)

Лата соврала, что у нее раскалывается голова, и ушла в свою комнату. Впрочем, ей действительно было дурно – дурно и тошно до глубины души.

На вокзал госпожу Рупу Меру и Лату отвез водитель господина Сахгала – сам господин Сахгал ушел на работу. Киран осталась с Пушкаром. Провожать их поехала госпожа Сахгал, которая по дороге мило щебетала обо всем подряд.

Лата не проронила ни слова.

Они вошли в толпу на перроне. Вдруг из этой толпы вынырнул Хареш.

– Здравствуйте, госпожа Мера. Здравствуй, Лата!

– Хареш? Я же велела тебе нас не провожать, – опешила госпожа Рупа Мера. – И называть меня «ма», – добавила она по привычке.

Хареш улыбнулся, радуясь, что сумел их удивить.

– А мой поезд тоже отходит через пятнадцать минут, вот я и решил поздороваться да помочь вам с багажом. Где кули?

Он весело и быстро усадил их в вагон, принес багаж, а черную сумку госпожи Рупы Меры положил так, чтобы она была под рукой и при этом никто ее не стащил.

Госпожа Рупа Мера выглядела раздавленной. Она неспроста потратилась на дорогие билеты из Канпура в Лакхнау: очень хотелось произвести на потенциального зятя определенное впечатление. Теперь Хареш увидел, что они путешествуют даже не вторым, а общим классом. В самом деле, Хареша это озадачило, хотя виду он не подал. После рассказов госпожи Рупы Меры о путешествиях в вагонах люкс и сыне, работающем в «Бентсене Прайсе», он ожидал несколько другого.

«Да какая, в сущности, разница? Главное, девушка хорошая», – сказал он себе.

Лата сперва была очень рада Харешу (на ее лице он даже прочитал облегчение), но вскоре полностью ушла в себя и ничего вокруг не замечала – ни мать, ни попутчиков, ни тем более Хареша.

Когда раздался гудок, перед его глазами встала яркая картина: примерно это же время дня, жара (значит, дело было не так давно), Хареш стоит на перроне людного вокзала, а его кули вот-вот скроется в толпе. Женщина средних лет (она стоит к нему спиной, лица не видно) и ее юная спутница садятся в поезд. Лицо девушки – Хареш теперь понял, что это Лата, – выражало такую сосредоточенность на своем внутреннем мире, на своей боли или, быть может, гневе, что у Хареша перехватило дыхание. Их сопровождал мужчина, которого он встретил в гостях у Сунила Падвардхана, – молодой лектор, как бишь его… Брахмпур, да, вот где он впервые увидел Лату и ее мать! Точно, точно, память его не подвела, он действительно ее видел. Хареш улыбнулся, и глаза превратились в щелочки.

– Брахмпур, светло-голубое сари, – сказал он себе под нос.

Лата вопросительно взглянула на него сквозь открытое окно.

Поезд тронулся.

Хареш мотнул головой, по-прежнему улыбаясь. Даже если бы поезд никуда не ехал, вряд ли он счел бы нужным объясниться.

Он помахал рукой, но ни мать, ни дочь не махнули ему в ответ. Хареш, прирожденный оптимист, списал это на выученную английскую сдержанность.

«Голубое сари. Вот где я ее видел, вот же где», – твердил он про себя.

День в Лакхнау Хареш провел у сестры Симран. Он сообщил ей, что не далее как вчера познакомился с девушкой, из которой – поскольку на брак с Симран надежд он больше не питал – могла получиться неплохая жена.

Конечно, он сформулировал это несколько иначе, но и в подобных словах с его стороны не было бы ничего заведомо оскорбительного. Большинство знакомых семей Хареша создавались из практических соображений, да и выбор зачастую делали не сами молодые, а их отцы или иные главы семейства, руководствуясь желанными (или непрошеными) советами многочисленной родни. Одну дальнюю родственницу Хареша, например, сосватал деревенский брадобрей: поскольку он был вхож в большинство домов деревни, за один только последний год он поспособствовал созданию четырех брачных союзов.

Сестре Симран всегда нравился Хареш. Она знала, как искренне и преданно он любит ее сестру, и чувствовала, что его сердце до сих пор принадлежит только ей.

Такая незамысловато-метафоричная формулировка никогда не приходила в голову самому Харешу. Его сердце и душа в самом деле принадлежали Симран. Она могла делать с ним что угодно – и он все равно бы ее любил. Радость в глазах Симран при каждой их встрече (и грусть, что за ней скрывалась), растущая уверенность в том, что родители никогда не позволят им быть вместе и отрекутся от дочери, если та все же выйдет за Хареша, что мать, женщина эмоциональная, покончит с собой (теперь она грозилась это сделать в каждом письме и каждый раз, когда Симран приезжала домой), – все это изматывало его возлюбленную. Ее письма и раньше-то приходили нерегулярно (отчасти потому, что сама она получала весточки Хареша от случая к случаю – их привозила подруга, на адрес которой он писал), а теперь стали приходить и вовсе непонятно как: то три письма подряд, то неделями ни слова не дождешься.

Сестра, конечно, понимала: Симран больно ранит весть, что Хареш решил связать жизнь с другой женщиной (или хотя бы всерьез задумался об этом). Симран искренне любила Хареша. Ее сестра тоже его любила, хоть он и был сын лалы (так сикхи презрительно называли индуистов). Даже брата Симран, ровесника Хареша, втянули в эту историю. Когда им было по семнадцать, Хареш нанял его петь газели под окнами любимой: Симран за что-то обиделась на Хареша, и таким образом он попытался ее задобрить. Сам Хареш, при всей любви к музыке и вере в ее чудотворную силу – проникать в самые черствые сердца, – петь категорически не умел. Даже Симран, вообще-то любившая его голос, однажды признала, что слуха у него нет.

– Хареш, ты твердо решил жениться? – спросила его по-пенджабски сестра Симран. Она была на три года старше Симран и сама вышла замуж за офицера-сикха по договоренности родителей.

– А что мне еще делать? – спросил Хареш. – Пора остепеняться. Время идет. Мне уже двадцать восемь. Я ведь и о Симран забочусь: пока не женюсь, она так и будет отказывать всем, кого ей подберут родители.

В глазах Хареша стояли слезы. Сестра Симран погладила его по плечу.

– И когда ты понял, что эта девушка тебе подходит?

– На вокзале Канпура. Я угостил ее какао – ну, знаешь, «Фезантс»… – Он осекся, увидев ее выражение лица: она явно не желала знать подробности.

– Ты написал отцу?

– Сегодня ночью напишу, когда вернусь в Канпур. – Хареш нарочно выбрал поезд, который отбывал из Лакхнау почти одновременно с поездом госпожи Рупы Меры и ее дочери: хотел еще разок повидать Лату.

– Ты только Симран пока не пиши, ладно?

– Почему? – с досадой спросил Хареш. – Рано или поздно придется поставить ее в известность.

– Если у вас с той девушкой не сложится, ты напрасно причинишь Симран боль.

– Она удивится, что я так долго молчу.

– А ты не молчи, пиши, как обычно.

– Да что ты! – Харешу претили любые недомолвки.

– Я же не прошу тебя врать, просто не поднимай эту тему.

Он задумался.

– Ладно, – наконец сказал он, а сам подумал, что толку от этого не будет: Симран наверняка почувствует, что теперь не только в ее, но и в его жизни начали происходить события, которые могут их разлучить.

Через некоторое время они сменили тему и заговорили о жизни самой сестры Симран. Ее маленький сын Монти (трех лет от роду) захотел, когда вырастет, служить во флоте, а муж (любивший сына до беспамятства) принял это заявление очень плохо. Он решил, что это своеобразный вотум недоверия со стороны Монти, и, похоже, обиделся. Сама она связывала желание сына с его любовью поплескаться в ванной с корабликами: до солдатиков малыш еще просто не дорос.

Монти не очень хорошо произносил некоторые звуки и слова. Вот на днях он сказал (по-английски, а не по-пенджабски), играя в луже после очередного короткого ливня: «Ситяс как плыгну в силидину!» Сестра Симран считала такое произношение невозможно умилительным и надеялась, что с годами сын все же начнет отправлять своих оловянных солдатиков «на смелтный бой». Монти слушал ее с выражением уязвленного достоинства на лице. Время от времени он тянул ее за руку: мол, ну хватит уже болтать.

Хареш был не голоден и решил вместо обеда сходить в кино на двенадцатичасовой сеанс. В местном кинотеатре крутили «Гамлета». Сама картина ему понравилась, но нерешительность главного героя не вызвала у него ничего, кроме раздражения.

После кино он нашел дешевую парикмахерскую, где постригся всего за одну рупию, потом купил пан и отправился на вокзал, чтобы сесть на поезд до Канпура – и, если повезет, встретить Лату с мамой (он испытывал теплые чувства к ним обеим). То, что повидаться все же удалось, подняло Харешу настроение на целый день, а то, что они не помахали ему в ответ из отъезжающего поезда, не особенно его расстроило. Счастливые встречи с Латой на двух вокзалах он решил считать добрым предзнаменованием.

Ехать до Канпура было два часа; Хареш достал из портфеля голубой именной блокнот (вверху каждой страницы было оттиснуто «Х. К. Кханна») и еще один, попроще, для заметок. Он перевел взгляд с одного на другой, потом на свою попутчицу, сидевшую напротив, затем посмотрел в окно. На улице темнело. В вагоне зажгли свет. Наконец Хареш понял, что бессмысленно писать серьезное письмо в трясущемся поезде и убрал первый блокнот подальше.

Открыв второй, он вывел: «Список дел», потом исправил эти слова на другие: «Не забыть», потом зачеркнул и их и написал: «Сделать». В голову пришла мысль, что он ведет себя не умнее Гамлета.