Викрам Сет – Достойный жених. Книга 1 (страница 137)
– У вас когда-нибудь чешутся кончики пальцев?
– Нет, – с глубоким вздохом ответила госпожа Рупа Мера.
Доктор Нуруддин минуту-другую потирал указательными пальцами свою переносицу, затем выписал рецепт и передал его своему помощнику. Тот сразу принялся перетирать различные препараты в белый порошок и раскладывать его по крошечным бумажным пакетикам – их получилось двадцать один.
– Вам нельзя есть лук, чеснок и имбирь. Принимайте по одному порошку перед каждой едой. Минимум за полчаса, – сказал доктор Нуруддин.
– Это поможет от диабета?
– Иншалла.
– Я думала, вы мне шарики пропишете! – воскликнула госпожа Рупа Мера.
– Я предпочитаю порошки, – ответил доктор Нуруддин. – Через семь дней приходите на повторный прием, и мы…
– Я сегодня уезжаю. На несколько месяцев.
Доктор Нуруддин помрачнел и ответил куда менее дружелюбно:
– Что же вы сразу не сказали?
– Так вы не спрашивали. Простите, доктор.
– Ладно. Куда едете?
– В Дели, а потом в Брахмпур. Моя дочь Савита ждет ребенка, – поделилась радостью госпожа Рупа Мера.
– Когда вы прибудете в Брахмпур?
– Через недельку-другую.
– Не люблю выписывать лекарства на длительные сроки, но ничего не поделаешь. – Доктор Нуруддин переговорил с помощником и вновь обратился к пациентке: – Даю вам препарат на две недели. Через пять дней напишете мне письмо на этот адрес и расскажете, как себя чувствуете. В Брахмпуре посетите доктора Балдева Сингха, вот его адрес. Я сегодня чиркну ему письмецо, предупрежу. Лекарство можно оплатить и забрать на входе. До свиданья, госпожа Мера.
– Спасибо, доктор, – сказала госпожа Рупа Мера.
– Следующий! – весело объявил врач.
По дороге на вокзал госпожа Рупа Мера вела себя необычайно тихо. Когда дети спросили ее, как прошел прием у врача, она ответила:
– Было странно. Так Куку и передайте.
– Ты будешь принимать лекарство, которое он прописал?
– Конечно. Меня учили не сорить деньгами, – проворчала госпожа Рупа Мера. Сейчас ее почему-то раздражало присутствие детей.
Всю длинную пробку на мосту Ховра – драгоценные минуты шли, а «хамбер» еле полз сквозь оглушительный поток гудящих и орущих на все голоса машин, трамваев, автобусов, такси, мотоциклов, повозок, рикш, велосипедов и пешеходов (последних было больше всего) – госпожа Рупа Мера, которая в таких обстоятельствах должна была паниковать, озираться по сторонам и только что волосы на себе не рвать от волнения, – сидела на удивление смирно, будто и не боялась опоздать на отходивший через пятнадцать минут поезд.
Только когда пробка чудесным образом рассосалась и госпожу Рупу Меру благополучно усадили в вагон вместе со всеми сумками и чемоданами, она оглядела сидевших рядом пассажиров и наконец позволила чувствам возобладать над ней. Со слезами на глазах она поцеловала Лату и наказала ей присматривать за Варуном. Затем она со слезами поцеловала Варуна и велела ему присматривать за Латой. Амит стоял в сторонке. Вокзал Ховра – с его неизменной толчеей, шумом, дымом и всепроникающей вонью рыбы – был для Амита далеко не самым любимым местом на свете.
– Амит, спасибо, что подбросил меня на вокзал, ты так нам помог! – благосклонно обратилась к нему госпожа Рупа Мера.
– Не за что, ма, просто машина оказалась свободна. Куку каким-то чудом не успела ее застолбить.
– Да, Куку… – Госпожа Рупа Мера вдруг смутилась. Вообще-то, она всем говорила, чтобы ее называли «ма», мол, ей это по душе, но в устах Амита слово приобрело неприятный дополнительный смысл. Она с тревогой взглянула на дочь. Совсем недавно она была крошкой, как Апарна… Когда же она успела вырасти? – Передай мою благодарность и горячий привет всем родным, – не слишком искренне пробормотала она.
Амит был озадачен легким холодком в ее голосе. Почему, интересно, визит к гомеопату выбил ее из колеи, что там могло случиться? Или она обижена на Амита?
По дороге домой все обсуждали странное поведение госпожи Рупы Меры.
– Мне кажется, я чем-то задел твою маму, – сказал Амит. – Эх, надо было тогда вернуться вовремя…
– Нет, ты тут ни при чем, – заверила его Лата. – Она злилась на меня. Я отказалась ехать с ней в Дели.
– Нет, это я виноват, – вставил Варун. – Точно вам говорю. Она таким несчастным взглядом на меня смотрит… Потому что не может видеть, как я себя гублю. Пора начать жизнь с чистого листа. Нельзя больше подводить маму. Если увидишь, что я опять взялся за старое, Латс, хорошенько меня отругай. Прямо разозлись – ори, если надо! Скажи, что я балбес без намека на лидерские качества! Охламон!
Лата пообещала в случае чего так и сделать.
Часть восьмая
Никто не приехал на вокзал Брахмпура провожать Мана и его учителя урду Абдура Рашида в деревню. Стоял полдень. Ман пребывал в таком унынии, что даже компания Фироза, Прана и других, менее порядочных его приятелей вряд ли подняла бы ему настроение. Он чувствовал, что его отправляют в изгнание, и был прав: именно так считали и его отец, и сама Саида-бай. Правда, отец высказал свое требование прямо, а Саида-бай действовала окольными путями. Он заставлял, она – умасливала. Оба любили Мана, и оба хотели убрать его с дороги.
Ман не держал на Саиду-бай особого зла, полагая, что ей тоже будет тяжело в разлуке и что она неспроста отправляет его в Рудхию, – учитывая обстоятельства, это все-таки ближе, чем Варанаси. А вот на отца он был очень зол: тот практически без повода вышвырнул Мана из Брахмпура, не пожелал его выслушать и радостно хмыкнул, когда узнал, что сын едет в деревню к своему учителю урду.
– Вот и славно, заодно посетишь нашу ферму в тех краях – проверишь, как там дела, – сказал отец. И, неизвестно зачем, добавил с ехидцей: – Конечно, если у тебя найдется время для такой поездки. Не хочу отрывать тебя от усердной учебы.
Госпожа Капур на прощанье обняла сына и попросила его поскорей возвращаться. Иногда даже материнская любовь бывает невыносима, с горечью и досадой подумал он. Среди его родных именно мать больше всех ненавидела Саиду-бай.
– Не раньше, чем через месяц, – отрезал Махеш Капур.
Хоть он и был рад, что сын не остался в Брахмпуре вопреки его воле, хлопот с «треклятым Варанаси» теперь прибавилось: придется объясняться не только с родителями невесты Мана, но и с его помощником в магазине тканей, пусть и весьма компетентным сотрудником – хвала Небесам за их скромные дары! Забот у Махеша Капура и без того хватало, а на Мана уходило слишком много времени и терпения.
На перроне, как обычно, яблоку было негде упасть: всюду толпились пассажиры и их друзья, родные, слуги, разносчики, железнодорожники, работяги, нищие и бездомные. Орали младенцы, гудели паровозы. Бродячие псы с виноватыми мордами шныряли в толпе, злобно скалились обезьяны. В воздухе царил крепкий смрад железной дороги. День выдался жаркий, а вентиляторы не работали. Поезд, который должен был отправиться полчаса назад, все стоял на перроне узкоколейки. Ман сидел в душном вагоне второго класса, но не жаловался, а лишь угрюмо глядел на свой багаж – темно-синий кожаный чемодан и несколько сумок поменьше.
Рашид (черты лица у него определенно волчьи, решил Ман) отправился в соседний вагон поболтать с какими-то ребятами, студентами брахмпурского медресе, которые на несколько дней возвращались домой.
Ман начал клевать носом. Вентиляторы по-прежнему не работали, поезд так и стоял на месте. Он потрогал себя за ухом, где лежал кусочек ваты, пропитанный розовой водой Саиды-бай, и медленно провел рукой по лицу. Оно было мокрое от пота.
Чтобы скатывающиеся капли не щекотали лицо, Ман пытался не шевелиться. Сидевший напротив человек обмахивался местной газетой на хинди.
Наконец поезд тронулся. Какое-то время он тащился через город, затем выехал на открытую местность. Мимо проносились деревни и поля: одни – пыльные, желто-коричневые и выжженные солнцем дотла, другие – золотые от пшеницы, третьи зеленые. Вентиляторы наконец заработали, и пассажиры вздохнули с облегчением.
На некоторых полях вовсю шла уборка зерна, а на других пшеницу уже убрали, и на солнце поблескивало сухое жнивье.
Примерно раз в пятнадцать минут поезд останавливался на станциях и полустанках, то в деревнях, а то и посреди поля. Изредка попадались небольшие города – центры подокругов, через которые проходила железная дорога. Ман почти не замечал пейзажей за окном: мечетей и храмов, деревьев (главным образом нимов да фикусов, бенгальских и священных), пыльных проселочных дорог и мальчишек, гнавших по ним коз. Иногда откуда-то снизу вспархивали, сверкнув бирюзовым оперением, зимородки. Через несколько минут Ман опять закрыл глаза и ощутил невыносимую тоску по той единственной, с кем мечтал быть рядом. Хотелось перестать видеть и слышать и лишь вновь и вновь вызывать в памяти образы и звуки дома в Пасанд-Багхе: дивные ароматы спальни Саиды-бай, ее голос и прикосновения, вечернюю прохладу… Даже о ее попугае и привратнике он теперь вспоминал с нежностью.
Только он прикрыл глаза, чтобы не видеть сухого, слепящего дневного света, однообразных полей, тянувшихся до самого горизонта, и большого ломтя пыльного неба в обрамлении оконной рамы, как звуки поезда с удвоенной силой хлынули ему в уши. Перестук колес и скрип вагона, который покачивался из стороны в сторону и немного вверх-вниз, свист проносящихся мимо встречных поездов, женский кашель и детский плач, даже звон оброненной монеты и шорох газет – все вдруг стало нестерпимо громким. Ман положил голову на руки и замер.