Викрам Сет – Достойный жених. Книга 1 (страница 129)
Такие рассуждения о жизни и смерти больше свойственны отцу, пришло в голову достопочтенному господину Чаттерджи, а старику скоро восемьдесят стукнет. Отец, впрочем, так доволен своей неспешной жизнью, своим котом и чтением классической санкритской литературы, что вряд ли когда-нибудь задумывается о смерти и скоротечности жизни. Жена его умерла очень давно, к тому времени они были женаты только десять лет – и с тех пор он практически о ней не говорил. Чаще ли он вспоминает ее теперь, на склоне лет?
– Люблю читать старинные пьесы, – на днях сказал отец сыну. – Король, принцесса, служанка… С тех пор ведь ничего не изменилось – рождение, взросление, любовь, амбиции, ненависть, смерть… Все по-прежнему. Все по-прежнему.
Достопочтенный господин Чаттерджи вдруг с испугом осознал, что и сам почти не думает о жене. Они познакомились на мероприятии – как там назывались эти специальные фестивали, устраиваемые обществом «Брахмо-самадж», где подростки (и не только) могли познакомиться, пообщаться? Ах да! «Джубок Джуботи Дибош». Отец одобрил его избранницу, и они поженились. Жили душа в душу, хозяйкой она была прекрасной, а дети – при всей их эксцентричности – выросли хорошими людьми. Вечера достопочтенный господин Чаттерджи обыкновенно проводил в клубе; супруга не возражала, – пожалуй, ей даже нравилось, что можно посвятить это время себе и детям.
Вот уже тридцать лет, как она рядом, и, вне всяких сомнений, без нее ему жилось бы куда хуже. Но сейчас он чаще думал о детях – особенно его беспокоили Амит и Каколи, – нежели о супруге. Впрочем, и она вряд ли часто думала о нем. Все их разговоры (включая последний, по итогам которого он вынес сыновьям ультиматум) сводились к обсуждению детей: «Куку вечно висит на телефоне, а я даже не знаю, с кем она разговаривает! Теперь она еще и уходит когда вздумается, порой очень поздно, а на все мои вопросы только отшучивается». – «Да брось, оставь ее в покое. Она знает, что делает». – «Помнишь, что случилось с той девицей из семьи Лахири?!» Дальше – хуже. Супруга входила в совет школы для малоимущих и принимала участие в других социальных инициативах, какими обычно занимаются женщины, но почти все ее мысли и тревоги были связаны с благополучием собственных детей. Больше всего ей хотелось поскорее устроить их семейную жизнь: женить сыновей и выдать замуж дочь.
Весть о браке Минакши и Аруна Меры выбила ее из колеи, но после рождения Апарны, как и следовало ожидать, она успокоилась. Зато достопочтенный господин Чаттерджи, который поначалу принял выбор дочери с достоинством, начинал все больше беспокоиться за Минакши. Во-первых, мать Аруна оказалась странной женщиной – излишне сентиментальной и склонной тревожиться по пустякам. (Да, раньше он думал, что ей это как раз несвойственно, однако Минакши впоследствии открыла ему глаза, рассказав свою версию истории про переплавку медали.) Да и сама дочь порой выдавала фразы, от которых веяло таким холодным эгоизмом, что даже он – при всем желании – не мог закрыть на это глаза. Господин Чаттерджи скучал по дочке, однако без нее традиционные утренние прения в семье стали гораздо более мирными и доброжелательными.
Наконец, ему не давал покоя сам Арун. Да, безусловно, парень он был умный и напористый, но больше уважать его – карьериста и подхалима, склонного к приступам необоснованной агрессии, – оказалось не за что. Порой они пересекались в Калькуттском клубе, однако беседа не клеилась. Каждый вращался в своем кругу, соответствующем возрасту и профессии. Компания Аруна представлялась достопочтенному господину Чаттерджи чрезмерно шумной, неприятно выбивающейся из роскошной благообразной обстановки клуба с деревянными панелями на стенах и пальмами в вазонах. Впрочем, разница в возрасте дает о себе знать, уверял себя он. Времена меняются, и он реагирует на эти перемены точно так же, как испокон веков реагировали на них все – король, принцесса, служанка…
Однако кто мог подумать, что перемены будут столь стремительными и глубокими? Всего несколько лет назад Гитлер держал за горло Европу, Япония бомбила Пёрл-Харбор, Тагор только-только умер, Ганди голодал в тюрьме, а Черчилль требовал его казнить. Амит участвовал в студенческих беспорядках и едва не сел в тюрьму. Трехлетний Тапан чуть не умер от пиелонефрита. Но в Высоком суде все обстояло как нельзя лучше. Работа стала на порядок интереснее: появлялось все больше дел о нарушении законов о сверхприбыли и о противодействии военной спекуляции. Достопочтенный господин Чаттерджи был полон сил, а превосходная система подшивки и хранения документов, разработанная Бисвасом-бабу́, помогала ему держать рассеянность под контролем.
В первый же год после обретения Индией независимости ему предложили должность судьи, – казалось, и отец, и секретарь обрадовались этому даже больше, чем он сам. Хотя Бисвасу-бабу́ пришлось искать новую работу, он так любил семью Чаттерджи, так гордился ими и так ликовал, что сын пошел по стопам отца: теперь к его работодателю, как и к его отцу, будет приставлен лакей в тюрбане и красно-бело-золотой ливрее! Одно только расстраивало старого секретаря: что Амит-бабу́ не спешит продолжать семейную традицию. Ну да ничего, рассуждал он, еще пара лет – и парень точно образумится.
Судейский состав Высокого суда всего за несколько лет претерпел колоссальные изменения. Достопочтенный господин Чаттерджи поднялся из-за своего большого письменного стола красного дерева и подошел к полке, на которой стояли свежие издания «Всеиндийского репортера» в коричневых, красных, черных и золотых переплетах. Он снял два тома – «Калькутта, 1947» и «Калькутта, 1948» – и принялся сравнивать первые страницы. Его охватила глубокая печаль: что случилось с его родной страной, с его собственными друзьями, англичанами и мусульманами?
Неизвестно почему достопочтенный господин Чаттерджи вдруг вспомнил одного давнего приятеля, на редкость нелюдимого английского врача, который тоже имел обыкновение сбегать от гостей: ссылался на неотложные дела (умирающих пациентов, например) и исчезал. Затем он отправлялся в Бенгальский клуб, усаживался на высокий табурет за барной стойкой и пил виски до потери пульса. Жена врача, устраивавшая эти огромные приемы, тоже была особа эксцентричная: разъезжала всюду на велосипеде в соломенной шляпе с широкими полями, из-под которых она могла незаметно (так ей казалось) подсматривать за происходящим в мире. Говорили, однажды она явилась в «Фирпо» с каким-то черным кружевным нижним бельем на плечах, якобы приняв его за палантин.
Достопочтенный господин Чаттерджи невольно улыбнулся, но улыбка его померкла, когда он открыл следующие две страницы для сравнения. В его микрокосме эти странички отражали падение империи и рождение двух стран из идеи, прискорбной и дремучей идеи – что представители разных конфессий в одной стране ужиться не могут.
Вооружившись красным карандашом, которым он всегда делал пометки в юридических сборниках, достопочтенный господин Чаттерджи поставил маленькие крестики напротив тех имен, которые значились в сборнике за 1947 год, а в 1948-м – всего лишь год спустя – исчезли. Вот какой у него получился список:
В конце списка за 1948 год было еще несколько имен, включая его собственное, но больше половины англичан и мусульман исчезли. В 1948 году в Высоком суде Калькутты не осталось ни одного мусульманина.
Для человека, считавшего принадлежность друзей к той или иной конфессии и национальности фактором одновременно важным и несущественным, изменившийся состав суда стал поводом для бесконечной грусти. В последующие годы ряды англичан продолжали редеть, и на данный момент их оставалось всего двое: Тревор Харрис (он по-прежнему занимал должность главного судьи) и Томас Роксберг.
Британцы всегда с особым трепетом относились к назначению судей, и, надо сказать, правосудие при них вершилось честно и сравнительно быстро, если не считать пары скандалов вроде истории в Лахорском Высоком суде в сороковых. (Нечего и говорить, англичане были горазды на репрессивные меры и законы, но сейчас не об этом.) Главный судья открыто или тайно наводил справки о человеке, казавшемся ему достойным кандидатом в судьи, потом делал ему предложение и, если тот соглашался, предлагал кандидатуру правительству.
Порой правительство отклоняло кандидата из политических соображений, но, как правило, человек с активной политической позицией даже не рассматривался главным судьей, а если и рассматривался, предложение стать судьей не принимал – иначе плакали его взгляды. Кроме того, возникни на горизонте очередное движение вроде «Прочь из Индии», как ему выносить приговоры, не идя против совести? Сарату Босу, к примеру, англичане никогда не предлагали стать судьей, да он никогда и не согласился бы.
После ухода британцев особых перемен не случилось, по крайней мере в Калькутте, ведь главным судьей остался англичанин. Господин Чаттерджи считал сэра Артура Тревора Харриса хорошим человеком и достойным судьей. Он вдруг вспомнил свое «собеседование» на должность, когда его, одного из ведущих барристеров Калькутты, пригласили в кабинет главного судьи.
Оба сели, и Тревор Харрис сказал: